Протокол Импорта-3

---------------------------- Никакой чертёж, никакая сложнейшая чакросхема не расскажут об инженере столько, сколько расскажет его мусорное ведро. Великие победы всегда стерильны. Жизнь прячется в испорченных заготовках. Из записок Сани ---------------------------- 17 января, 62 год от основания Конохи. Квартал Учиха. Преддверие Семнадцатое января шестьдесят второго года выдалось тихим и морозным. Снег, выпавший за ночь, укутал Квартал Учиха белым покрывалом, приглушив все звуки и сделав привычные очертания домов какими-то мягкими, игрушечными. Мито Учиха проснулась раньше обычного. Ей было почти шесть — возраст, когда мир уже перестаёт быть волшебным, но ещё не становится скучным. Она лежала под тёплым одеялом, прислушиваясь к звукам просыпающегося дома: где-то на кухне мама уже звенела посудой, Изуна сопел в своей кровати, уткнувшись носом в подушку, а из-за стены доносился знакомый шорох — Наруто опять что-то чертил. Этот звук сопровождал Мито сколько она себя помнила. Шорох кисти по бумаге, иногда — тихое бормотание, иногда — вздох разочарования. Брат много работал. Мама говорила, что так было не всегда — что когда-то давно, ещё до её рождения, Наруто был совсем другим. Но Мито не помнила того, другого. Она помнила только этого — растрёпанного, иногда смешного, иногда слишком серьёзного мальчишку, который всегда находил время, чтобы объяснить ей, почему вода мокрая, а камни тонут. Она выбралась из постели и, сунув ноги в тёплые тапочки, зашлёпала по коридору. Дверь в комнату Наруто была приоткрыта, и оттуда падал мягкий, желтоватый свет. — Нарик? — позвала она, просовывая голову в щель. Наруто сидел за столом, обложившись свитками и листами бумаги. Перед ним лежала открытая тетрадь — одна из тех, что он прятал в своём тайнике, — и он что-то быстро записывал, высунув кончик языка от усердия. Увидев Мито, он торопливо захлопнул тетрадь и задвинул её в стопку других бумаг. — Ты чего не спишь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал строго. Получалось плохо. — Ещё темно. — Ты тоже не спишь, — резонно возразила Мито, бесцеремонно забираясь на соседний стул. — Что ты делаешь? — Работаю. — А что ты работаешь? — Разное. — А какое разное? Наруто вздохнул. Спорить с Мито было бесполезно — это он усвоил давно. Если сестра что-то вбила себе в голову, она будет идти к цели с упорством маленького танка. — Я на старый склад ходил, — сказал он, сдаваясь. — Ну, знаешь, тот, что за полигоном. Там раньше старый Наруто хранил всякие свои штуки. Глаза Мито загорелись. Старый склад! Она слышала о нём от Саске — тот как-то обмолвился, что «там до сих пор всё провоняло медным купоросом и безумием». — И что ты там нашёл? — она подалась вперёд, едва не свалившись со стула. — Всякое, — Наруто невольно улыбнулся. — Чертежи. Заготовки для печатей. Какие-то совсем странные штуки, которые я даже не знаю, как работают. Вот, смотри. Он взял со стола смятый, явно не раз разглаженный лист бумаги и протянул сестре. Мито с любопытством уставилась на схему, которая занимала почти весь лист, и наморщила лоб. Половину символов она не знала — они были странными, угловатыми, не похожими на те, что показывала мама. Но среди них попадались знакомые линии — те самые, что она сама чертила на уроках каллиграфии. — Это дракон? — спросила она, разглядывая изогнутую линию в центре схемы. — Где? — Наруто заглянул в лист. — А, это. Нет, это, кажется, контур стабилизации. Но вообще похоже на дракона, да. — А дракона можно сделать из воды? — тут же спросила Мито. — Настоящего? Чтобы он летал и рычал? — Можно, — машинально ответил Наруто, продолжая разбирать схему. — Только это неэффективно. Водяной дракон — это просто форма, понимаешь? Вода принимает любую форму, если ты правильно задашь давление и вектор потока. Форма не важна. Важно, чтобы она доставляла удар до цели. Понимаешь? Мито кивнула. Она действительно поняла — не слова, но суть. Форма не важна. Важно, чтобы работало. Она давно это усвоила, просто наблюдая за тем, как мама управляется с водой на кухне. Мама никогда не делала драконов. Она делала так, чтобы суп не убежал, а чай не остыл. И это работало. — Расскажи ещё, — попросила Мито. И Наруто начал рассказывать. О том, как вода течёт по трубам и почему нельзя, чтобы труба была слишком узкой. О том, что давление — это когда много воды хочет пройти через маленькую дырку. О том, что дракон — это просто красиво, а красиво не всегда полезно. Слова лились сами собой — плавно, уверенно, с той особой интонацией, которая появлялась у него только тогда, когда он объяснял что-то сложное простыми словами. Он не замечал этого. Но Мито заметила. — Ты опять как занудный дядька, — сказала она, хихикая. Наруто осёкся на полуслове. — Что? Какой ещё дядька? — Ну тот, из твоих тетрадок. Который всё время пишет умные слова и смеётся над всеми. Ты сейчас говорил совсем как он. — Не похож, — буркнул Наруто, отводя взгляд. Он терпеть не мог, когда его сравнивали с тем, прежним. Ему казалось, что он никогда не сможет дотянуться до той планки, которую тот задал. — Похож, — убеждённо сказала Мито. — Очень похож. Только ты не занудный. Ты добрый. А он был занудный. Наруто промолчал. Он смотрел на схему, которую держал в руках, и думал о том, что Саня — тот, другой Наруто, — тоже когда-то сидел над этими чертежами. Тоже чертил, переправлял, рвал неудачные листы и начинал заново. И, наверное, тоже кому-то объяснял, почему драконы — это неэффективно. — Ладно, — сказал он наконец. — Пойдём спать, мелкая. Завтра расскажу тебе про то, как сделать так, чтобы вода не замерзала на морозе. — Ура! — Мито спрыгнула со стула, но вместо того, чтобы пойти к двери, вдруг забралась на кровать Наруто и уютно свернулась калачиком под одеялом. — Рассказывай сейчас. — Ты же сказала, что я занудный! — Занудный, но интересный. Рассказывай. Наруто тяжело вздохнул и отложил схему. — Ладно. Значит, смотри. Вода замерзает, потому что молекулы перестают двигаться... Мито слушала. Она не понимала и половины слов, но это было неважно. Важно было другое: её брат снова стал похож на себя — того, кого она видела в своих странных, полузабытых снах. Того, от кого пахло грозой и железом. Только теперь от него пахло домом. И это было гораздо лучше. Через полчаса оба уснули — Наруто прямо за столом, уронив голову на стопку чертежей, Мито — в его кровати, сжимая в кулачке край одеяла. Когда Микото заглянула в комнату, чтобы позвать детей завтракать, она увидела эту картину и замерла в дверях. Наруто спал. На его лице, обычно напряжённом и сосредоточенном, застыло спокойное, почти умиротворённое выражение. А рядом, на столе, лежал открытый дневник Сани. Микото тихо подошла ближе и заглянула в текст. Почерк был узнаваем — тот самый, которым были исписаны все тетради её приёмного сына, исчезнувшего четыре года назад. Только теперь поверх него шли другие строчки — корявые, детские, но удивительно точные. Наруто не просто читал дневник. Он комментировал его. Исправлял ошибки. Дополнял своими расчётами. Микото медленно выпрямилась и перевела взгляд на спящего мальчика. — Ты возвращаешься, — прошептала она. — Не тот, прежний. Новый. Свой собственный. Но ты возвращаешься. Она поправила одеяло на Мито, выключила лампу и вышла, тихо притворив за собой дверь. В доме снова стало тихо. Только снег за окном продолжал падать, укутывая Квартал Учиха белым, мягким одеялом. А на столе, среди чертежей и испорченных заготовок, лежал открытый дневник. И если бы кто-нибудь заглянул в него в этот момент, он увидел бы на последней странице короткую запись, сделанную совсем недавно — ещё свежими чернилами, ещё дрожащей, но уже уверенной рукой: «Понял. Начинаю сначала. Без драконов». *** Хирузен Сарутоби сидел за своим столом в резиденции Хокаге и курил трубку. За окном падал редкий январский снег, укрывая крыши Конохи белым, невесомым покрывалом. В кабинете было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды, да потрескивали угли в жаровне. Асума вошёл без стука — за те годы, что он служил в Двенадцати Стражниках, он отвык от формальностей. Впрочем, отец никогда не настаивал на них. Старик лишь поднял голову от бумаг и кивнул сыну на стул напротив. — С возвращением, — произнёс он. Асума опустился на стул, вытянул ноги и устало потёр шею. Дорога из столицы вымотала его больше, чем он ожидал. — Ты хотел меня видеть. — Да, — Хирузен отложил трубку и сложил руки на столе. — Я хочу, чтобы ты взял команду. Асума приподнял бровь. Он ожидал разговора о политике, о Даймё, о том, как трудно стало удерживать баланс между деревней и столицей. Но командование генинами? Это было… неожиданно. — Ты же знаешь, я не лучший наставник, — осторожно начал он. — После того, что случилось в прошлый раз… — Знаю, — перебил его Хирузен. — Но времена изменились. И ученики изменились. Им нужен кто-то, кто сможет не просто учить их техникам, а направлять. Кто-то, кто понимает, что мир больше не будет прежним. Асума нахмурился. Он провёл слишком много времени вдали от Конохи, чтобы уловить все нюансы перемен, но даже он чувствовал это. Что-то неуловимое изменилось в самом воздухе деревни. Люди стали другими. Разговоры на улицах звучали иначе. Даже торговцы на рынке теперь обсуждали не цены на рис, а какие-то «контуры» и «заземления». — Кто эти ученики? — спросил он. Хирузен протянул ему свиток. Асума развернул его и пробежал глазами по строчкам. — Нара Шикамару. Яманака Ино. Акимичи Чоджи, — прочитал он вслух. — Традиционная связка. Я думал, её возьмёт кто-то из старших… — Старшие не справятся, — отрезал Хирузен. — И дело не в их навыках. Дело в том, что эти дети думают иначе. Они задают вопросы, на которые нет ответов в академических учебниках. Они не принимают на веру то, что им говорят. И если их наставник не сможет соответствовать, они просто перестанут его слушать. — Звучит так, будто ты их боишься. — Я боюсь того, что они представляют, — тихо сказал Хирузен. — И того, что они могут сделать, если их не направить в нужное русло. Асума откинулся на спинку стула. Это было не просто назначение. Это было предупреждение. — Ты ведь уже знаешь, кто их научил так думать, — сказал он. Хирузен ничего не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Асума вспомнил маленького блондинистого мальчишку, который много лет назад сидел в этом самом кабинете, болтал ногами и нагло требовал чая с печеньками. Тогда он казался просто не по годам развитым ребёнком. Теперь Асума понимал, что это было не так. — Тот мальчик, — медленно произнёс он. — Наруто. Это всё он, да? Его наследие. — Да. И ты будешь работать с его прямыми учениками, — Хирузен поднял на сына усталые глаза. — Шикамару, Ино и Чоджи — они не просто знают теорию. Они переписали её под себя. Шикамару Нара больше не использует тени так, как его отец. Ино больше не полагается только на Шинтеншин. Чоджи… что ж, Чоджи хотя бы остался верен традициям, но даже он изменился. Ты увидишь это завтра, на первом собрании. — Завтра? — Асума моргнул. — Ты не даёшь мне времени на подготовку? — У тебя была вся жизнь на подготовку, сын, — Хирузен грустно усмехнулся. — Просто ты ещё не знаешь, к чему именно готовился. Асума не нашёлся с ответом. Он свернул свиток, сунул его за пазуху и поднялся. — Я сделаю, что смогу, — сказал он. — Я знаю, — кивнул Хирузен. — Именно поэтому я выбрал тебя. Уже у двери Асума остановился и, не оборачиваясь, спросил: — Отец, а что случилось с тем мальчиком? С Наруто? Он всё ещё… — Он жив, — перебил его Хирузен. — Но он изменился. Ты, возможно, встретишь его. И когда встретишь — не суди его строго. Он заплатил цену, которую никто не должен был платить. Асума хотел спросить, что это значит, но передумал. Он вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Вечерняя Коноха встретила его морозным воздухом и запахом жареных каштанов. Он шёл по улицам, рассеянно разглядывая прохожих, и пытался осмыслить разговор с отцом. Мир изменился. Ученики изменились. Даже его собственный отец изменился — стал мягче, задумчивее, словно смирился с чем-то неотвратимым. У лавки с печатьями он заметил группу молодых шиноби, которые что-то оживлённо обсуждали, тыкая пальцами в потрёпанную брошюру. На обложке Асума успел разглядеть знакомый символ — стилизованный свиток с улыбающимся лицом в маске. «Сказки Дядюшки Фуинщика». Он слышал об этой книге, но никогда не держал её в руках. — …а если сместить угол на пятнадцать градусов, заземление вообще не нужно! — донесся до него обрывок разговора. — Дурак, заземление нужно всегда, просто оно будет пассивным! Асума прошёл мимо, не останавливаясь. Он не хотел вникать. Не сейчас. У него было назначение на завтра, и он должен был подготовиться. Хотя бы морально. Заходя в свою старую квартиру, которую он не видел почти три года, Асума бросил сумку на пол и упал на кровать. В голове крутились слова отца: «Эти дети думают иначе». Что ж, подумал он, завтра я это увижу. Может быть, всё не так страшно, как кажется. Может быть, они просто умные дети, которые любят задавать вопросы. Он закрыл глаза и провалился в сон, даже не подозревая, что буквально через сутки его представления о мире перевернутся с ног на голову. А за окном продолжал падать снег, заметая следы старой эпохи, которая безвозвратно уходила в прошлое. *** Я получил ключи. Ну, как ключи. Печати на бёдрах поддались мне вчера вечером, когда я в очередной раз попытался их взломать и вдруг понял, что они больше не сопротивляются. Они просто открылись — не потому что я стал сильнее, а потому что система наконец-то признала меня достаточно взрослым. Достаточно компетентным. Достаточно... мной. Саня запрограммировал эти печати так, чтобы они открывались только тогда, когда я достигну определённого уровня контроля чакры. Не раньше. Не потому что он мне не доверял. Потому что он знал: если я открою их слишком рано, я либо не пойму, что там лежит, либо попытаюсь использовать это неправильно и пострадаю. Типичная санина паранойя. Восемь лет я ждал, и вот они открылись. Я ожидал сокровищ. Серьёзно. Я думал, что там будут секретные техники. Мощное оружие. Может быть, даже что-то вроде той Белой Комнаты, которую Фугаку-сан теперь продаёт за двести миллионов. Я готовился к тому, что стану обладателем арсенала, способного перевернуть мир. Вместо этого я нашёл списки покупок. — Купить яйца. Не забыть чернила. Рис закончился. Спросить у Ми-чан, где она берёт ту странную приправу, от которой у Саске глаза на лоб лезут. Я сидел на полу своей комнаты, окружённый ворохом бумаг, и тупо смотрел на этот список. Потом перевернул лист. На обороте был набросок какой-то печати — кажется, для охлаждения воды — и приписка: «Не работает. Забыл учесть тепловое расширение меди. Идиот». Я фыркнул. Потом взял следующий лист. Это был рецепт. Настоящий, полноценный рецепт, записанный тем же аккуратным, каллиграфическим почерком, которым Саня писал свои дневники. «Рамен с том-ямом. Очень острое. Не давать Саске — у него начнётся икота, и Ми-чан меня убьёт». Я начал смеяться. Не потому что это было смешно — хотя это было смешно. А потому что я вдруг понял: это не арсенал. Это не сокровищница великого инженера. Это мусорное ведро. В прямом смысле — то, что Саня не успел или не захотел выбросить. Черновики. Испорченные заготовки. Незаконченные мысли. Обрывки идей. Весь тот бытовой хлам, который скапливается у любого человека, если он живёт достаточно долго и достаточно интенсивно. И в этом хламе было спрятано что-то гораздо более важное, чем любое оружие. Там был сам Саня. Настоящий. Живой. Не великий инженер, не гениальный стратег, не тот пугающий, почти всемогущий Кукловод, о котором до сих пор шептались в клане. А просто человек. Немного занудный. Очень смешной. До жути одинокий. Я разбирал бумаги до глубокой ночи. Там были черновики «Сказок Дядюшки Фуинщика» — целая пачка, включая те выпуски, которые так и не были опубликованы. Я нашёл «Совет №67: О медитации» и прочитал его трижды, потому что он был удивительно серьёзным для Сани. «Если ты достаточно силён, чтобы пробить стену, это не значит, что ты должен это делать. Стена тебе ничего не сделала. Просто обойди её». Там были испорченные печати — десятки, сотни листов с одной и той же ошибкой. Саня, оказывается, переписывал свои контуры до изнеможения, пока не получалось идеально. Я нашёл одну схему, перечёркнутую двенадцать раз, и только на тринадцатый раз она была обведена в кружок с пометкой «Наконец-то, блядь». Там были инструкции. Не по техникам. По жизни. «Как хранить мороженое, чтобы оно не превратилось в камень». «Как заваривать чай, чтобы Ми-чан не кривилась». «Как объяснить близнецам, что котлеты не растут на деревьях, и при этом не потерять их уважение». Там были записки самому себе. «Не забыть передать Шисуи новую партию „Скунсов“. У него там, кажется, проблемы с Акацуки». «Спросить у Какаши, где он берёт эту дурацкую книжку, и зачем он её читает на людях». «Купить Мито погремушку. Не железную. Железную она уже сгрызла». И там была одна записка. Совсем короткая. На отдельном листке, сложенном вчетверо и засунутом между страницами дневника. «Если однажды придётся выбирать между кем-то и мной — меня не выбирай». Я прочитал её и замер. Никаких объяснений. Никакого пафоса. Просто одна строчка, написанная тем же спокойным, каллиграфическим почерком, которым Саня писал свои списки покупок и рецепты рамена. Я не знаю, кому это было адресовано. Может быть, мне. Может быть, Шисуи. Может быть, кому-то, кого я никогда не встречу. Но что-то в этой записке было такое, что я не смог просто отложить её в сторону. Я перечитал её трижды. Потом аккуратно сложил обратно и убрал в карман. Не потому что понял. Потому что чувствовал: когда-нибудь пойму. А потом я наткнулся на рассуждение об экзогамии. Сначала я подумал, что это очередная шутка. Там было написано: «Если ты назовёшь сына Боруто, я воскресну и разобью тебе морду». Я хмыкнул и продолжил читать. Через пять минут я уже не смеялся. Это была настоящая научная работа. Саня — судя по всему, в три часа ночи, потому что на полях была приписка: «Опять не сплю, спасибо, Кьюби, за кофеин из чакры» — вывел целую теорию о том, почему цивилизации выигрывают не за счёт силы крови, а за счёт постоянного смешения. Он сравнивал кроманьонцев и неандертальцев — я даже не знал, кто это такие, пришлось лезть в словарь, который тоже нашёлся в архиве. Он писал о том, что полиглотия повышает интеллект, потому что мозг, вынужденный постоянно переключаться между разными языковыми структурами, развивается быстрее. Он писал о том, что закрытые кланы неизбежно деградируют, потому что генетическое разнообразие падает, и уродства накапливаются. «Если человек выглядит иначе, говорит на другом языке и вырос в другой культуре — это лучший кандидат для семьи. Потому что экзогамия увеличивает генетическое разнообразие. Генетическое разнообразие повышает устойчивость популяции. Разноязычная среда ускоряет развитие мозга. Неандертальцы практиковали эндогамию. Их больше нет. Кроманьонцы предпочитали чужаков. Мы — их потомки». Я читал это, и в голове у меня что-то щёлкало. Нео-Узушио. Саня строил не новую деревню. Не новую армию. Даже не новую страну. Он строил машину постоянного смешения разных людей. Машину, которая должна была перемолоть старые клановые границы и создать что-то новое. Нечто, что будет сильнее просто потому, что оно разнообразнее. А потом я нашёл фразу про Фугаку-сана. «Предпоследний перед помойкой кто? Правильно, папа. Если твой ребёнок приготовил тебе какую-то хрень и ждёт реакции — ты обязан попробовать. Даже если это мороженое со вкусом васаби. Даже если ты заранее знаешь, что это отвратительно. Потому что иначе ребёнок подумает, что старался зря». И тут я начал смеяться. По-настоящему. В голос. Потому что вспомнил. Мы с близнецами однажды решили приготовить ужин. Сами. Без взрослых. Мито тогда было пять, Изуне — пять, мне — одиннадцать. Мы намешали в кастрюле всего, что нашли на кухне — рыбу, рис, карамель, какую-то странную приправу, которую мама привезла из столицы. Получилось чудовищно. Мама попробовала, улыбнулась и сказала, что это «очень оригинально». Саске демонстративно отказался есть. А Фугаку-сан... Фугаку-сан молча съел всю порцию. До последней ложки. И сказал: «Вкусно. Но в следующий раз добавьте меньше карамели». Он знал. Всё это время он выполнял инструкцию давно умершего мальчишки. Не потому что обязан. Потому что однажды услышал от приёмного сына. И согласился. Я отсмеялся и вытер глаза. Потом взял следующий лист. И только потом, уже под утро, когда я перебирал остатки бумаг, я наткнулся на неё. Маска Шинигамы. Она лежала на самом дне, завёрнутая в старую тряпку, и выглядела совершенно незначительно. Просто деревянная маска с рогатым ликом. На внутренней стороне была надпись — кривоватая, явно сделанная наспех. «Шинигами». С ошибкой. Я повертел её в руках. Потом пожал плечами и отложил в сторону. Ещё одна странная вещь в коллекции очень занудного дядьки, который, кажется, вообще никогда ничего не выбрасывал. Я не знал, что это. Не знал, для чего она нужна. И сейчас мне было всё равно. Потому что Саня был не в этой маске. Саня был во всём том, что я прочитал за эту ночь. В списках покупок. В испорченных чертежах. В рецептах. В записках. В глупых шутках. В невероятно умных рассуждениях, записанных в три часа ночи, потому что ему опять не спалось. Я понял это только сейчас, сидя на полу, окружённый ворохом бумаг. Я знаю его. Не как инженера. Не как гения. А как человека. И это было гораздо важнее любых секретов. Я аккуратно сложил бумаги обратно, но записку «меня не выбирай» оставил в кармане. Не знаю, зачем. Просто чувствовал, что так надо. А потом лёг спать. И впервые за долгое время мне снился не тот, пугающий Саня из детства, от которого пахло грозой и железом. Мне снился усталый, смешной, немного занудный дядька, который переписывал свои чертежи по двенадцать раз, любил острую еду и очень хотел, чтобы его семья была счастлива. И это был хороший сон. *** Дождь в Амегакуре никогда не прекращался. Конан сидела в своей башне, над картой континента, и перебирала отчёты. Свитки ложились в стопку за стопкой, каждый — с пометкой «S-ранг», «Критический», «Требует немедленного рассмотрения». На краю стола лежала закрытая папка с единственной надписью на обложке: «Нео-Узушио». Она открыла её и начала перечитывать. Не потому что нуждалась в напоминании. Потому что ей нужно было сформулировать то, что её аналитический ум понял уже давно. «Объект исследования: Нео-Узушио. Первоначальная оценка: подпольная организация, созданная гением-одиночкой (кодовое имя "Кукловод") с целью выживания и противодействия политическому давлению Конохи. Текущая оценка: ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ ШКОЛА. Система самовоспроизводящегося знания, не привязанная к конкретному лидеру или территории». Конан оторвалась от записей и посмотрела на дождь за окном. Пять лет назад она сама, лично, пыталась найти Кукловода. Пять лет назад это казалось решением проблемы. Найти гения. Завербовать его. Или устранить. И тогда вся эта странная, опасная система рухнет сама собой. Теперь она понимала, насколько это было наивно. «Кукловод» был только катализатором. Он создал ядро — техники, методики, принципы мышления. Но он никогда не был незаменимым. Он сознательно строил систему так, чтобы она работала без него. Ученики, которые стали учителями. Записи, которые стали учебниками. Шутки, которые стали методологией. Она продолжила писать. «Система характеризуется полным отсутствием единого центра управления. Знания передаются через: 1) формальные каналы — брошюры, методички, учебные группы, 2) неформальные каналы — подпольные практики, странствующие специалисты, сарафанное радио. Устранение любого количества носителей знания не приводит к деградации системы в целом. Вывод: Нео-Узушио не может быть уничтожено силовыми методами. Это не организация. Это школа мысли». Она вспомнила Забузу — человека, который когда-то был Демоном Тумана, а теперь, судя по агентурным данным, работал охранником при подпольной клинике в Стране Волн. Изучал фуиндзюцу. Использовал медицинские печати. Передавал знания своему ученику. Кто угодно. Где угодно. Без разрешения. Без контроля. Без единого приказа. Конан перевернула страницу. «Прогноз развития: экспансия Нео-Узушио продолжится независимо от действий Акацуки. Рекомендации: адаптация. Изучение методологии. Внедрение отдельных принципов в тренировочные программы организации. Любые попытки подавления приведут лишь к усилению системы. Единственный способ "победить" Нео-Узушио — это превзойти его технологически. Что на данный момент не представляется возможным». Она поставила точку и отложила кисть. Дождь за окном всё так же барабанил по стеклу. Где-то далеко, в Конохе, мальчик, который когда-то угощал её раменом, собирался на экзамен. Он не знал, что она следит за ним. Не знал, что её аналитический отдел уже полгода отслеживает каждого из «заражённых» — бывших учеников Кукловода, которые теперь стали учителями. Он не знал, что Конан лично запретила любые активные действия против Нео-Узушио, потому что это было бы так же бесполезно, как пытаться остановить дождь. Она закрыла папку и убрала её в сейф. На обложке теперь красовалась новая пометка: «Статус: ФЕНОМЕН. Угроза: не применимо. Рекомендация: наблюдение и адаптация». Конан подошла к окну и долго смотрела на бесконечный, серый, монотонный дождь. — Ты выиграл, — прошептала она. — Ты умер, или исчез, или притворился кем-то другим — не знаю. Но ты выиграл. Не потому что был сильнее. А потому что научил мир думать. Где-то в глубине башни раздался звон колокола — Пейн собирал совет. Конан поправила бумажный цветок в волосах и направилась к двери. Она больше не искала Кукловода. Она изучала его наследие. И это было самое страшное признание поражения, на которое только был способен аналитик Акацуки. Потому что теперь она знала: Нео-Узушио победило. Не силой. Не властью. А просто став частью мира.