Your love is haunting me

Арсение никогда не думал что любовь может быть настолько похожей на ненависть, но именно это он и ощущал, меряя шагами кабинет нотариуса. Он почти смирился с тем, что Дан его просто-напросто бросил в безвестности, почти научился переживать это тихо, внутри себя, ведя внешне счастливую и благополучную жизнь с Агнес, но потом все его защиты, его внешний контроль – всё рухнуло в один миг, потому что этот неугомонный Дан вновь объявился в его жизни, можно сказать, залетел с ноги, не интересуясь тем, как Арсение себя чувствует, сможет ли он пережить эту встречу, насколько больно ему будет. Он просто позвонил в самый неожиданный момент, снова прикрываясь словами о любви, которым Арсение так отчаянно жаждал поверить – и именно поэтому понимал, что верить ему категорически нельзя. Дан сам всё похерил. Он разрушал то, что они когда-то создавали вместе – планомерно, без оглядки на последствия, он всегда делал то, что считал нужным, не задумываясь, какой след из боли, тоски, одиночества и разбитых надежд он оставлял за собой. Он никогда не задумывался, что Арсение тоже – живой, любящий человек. Что ему не нужна легенда, купающаяся в свете софитов. Ему нужен был тот, домашний, тихий Дан, который был когда-то таким юным, даже хрупким, несмотря на то, что был и старше Арсение и по возрасту, и выше по социальному статусу. И в те мгновения, когда он, беспомощно и преданно глядя на Арсение своими чернущими глазами, прижимался к нему, ища тепла и нежности, Арсение казалось, что между ними есть какая-то связь, нечто большее, чем просто страсть или даже любовь, как её понимают в народе. Неужели, неужели он ошибался, и даже эти щенячьи глаза и нежность были лишь притворством, холодным расчётом, чтобы привязать Арсение к себе и добиться от него желаемого? Дан разрушал всё то, что связывало их душевно. Он даже музыку, которая спасала Арсение психику в его восемнадцать, помогая справиться с потерей мамы, умудрился испоганить бесконечными каверами... Так почему Арсение не мог поступить точно так же? Что ему мешало теперь самому исполнять те же песни? Он хотя бы будет делать это с душой. Хотя бы сможет получать от этого удовольствие, а не гонорары, но и тут чёртов Дан вмешался и зачем-то назначил Арсение встречу. Впервые за почти четыре года... После того рокового звонка в мае двадцать третьего Арсение и так не находил себе места, но надеялся, что всё уляжется со временем, и с абсолютно волчьим упрямством приступил к реализации своего проекта. К концу года он уже был готов назначить первые «прослушивания» в «O-Zone», хотя надоедливый червячок совести всё же нашёптывал ему, что это бутафория, суррогат, не по-настоящему... Это не O-Zone, в котором не будет не только Дана, но и Раду, по сути, главного солиста, ведь у него было больше всех сольного хронометража и сложных партий в их совместных песнях... Но Арсение отмахивался от этого назойливого внутреннего голоса. Справедливости ради, говорил он сам себе, Дан давно говорил на публику, что O-Zone ему больше не интересен, а кто такой Раду Сырбу – широкая аудитория и вовсе не знала, так что Арсение имел все шансы на успех. Иногда его так же останавливал страх, что Дан был прав, и концертные агентства могут отказаться браться за проект без оригинального состава или без официального разрешения создателя бренда на его использование, но и тут Дан вмешался: собственно, предложенная им встреча была как раз для документального урегулирования всех этих вопросов. По сути, Дан просто согласился отдать ему группу? Арсение не понимал такого внезапного порыва бэлановского благородства, хотя это уже был не первый раз, когда Дан начинал какие-то поползновения в сторону O-Zone, чтобы инициировать встречу с Арсение – и, возможно, получить от него что-то ценное для себя. Две тысячи пятый, две тысячи шестой – три поездки в Японию, затем семнадцатый, двадцатый и теперь двадцать третий... Неужели и правда – Дан просто любил его? Его любовь преследовала Арсение везде, куда бы он ни пошёл – и парадоксальным образом отравляла его жизнь. Он больше не верил ни в святость этой любви, ни в чистоту намерений Дана. Он не хотел вообще думать о любви как о той глубинной, неописуемой словами связи, как он привык себе её представлять. Арсение хотел стать нормальным мужиком. Приземлённым, простым, который зарабатывает деньги, наслаждается вкусной едой и телом красивой женщины и просто кайфует от простых человеческих радостей, а не думает о каких-то возвышенных неизмеримых материях. Это ведь не имеет смысла. Этого ведь, может быть, и вовсе не существует в реальности! Почему тогда так больно... Арсение сжал футболку на груди, тяжело дыша и продолжая ходить по кабинету туда-сюда. Есть ли шанс, что Дан не будет слишком жесток к возлюбленному и просто пришлёт для подписания документов своего менеджера? О, нет, Арсение знал, что не будет. Этот засранец любил всё лично контролировать... Словно в подтверждение его мыслей, за дверью раздались шаги – эти шаги Арсение узнал бы из тысячи. Он хорошо знал походку Дана, пружинистый ритм его шага, даже звук его дыхания, всё ещё – помнил практически наизусть... Он не знал, сколько лет ему понадобится, чтобы забыть даже эти мелочи. Дан вошёл. Арсение замер. И некоторое время они просто стояли напротив друг друга и смотрели, словно оба не верили в то, что эта встреча состоялась. И время задержало своё дыхание, которым опаляло затылок Арсение, напоминая, что оно всегда только уходит и сколько всего у них с Даном уже было упущено. Арсение кашлянул, стараясь напомнить себе, что, вообще-то, злится на Дана. Он попытался пробудить внутри эту злость, но она отчего-то капитулировала перед чем-то иным, неприятно похожим на сочувствие. Взгляд Дана был потухшим, волосы – небрежно стянутыми повязкой, и общий его облик будто неуловимо утратил какой-то былой лоск. Впрочем, когда он, высокомерно вздёрнув верхнюю губу и не здороваясь, подошёл к столу, водружая на него пухлую папку с бумагами, Арсение смог вспомнить свою обиду. – Давай сразу к делу, – отрапортовал Дан, дёргано кивая на бумаги. – Это – твоё право распоряжаться наследием O-Zone по своему усмотрению в рамках концертной деятельности, – он потряс первой стопкой. – Это – о денежных отчислениях, ознакомься с процентами внимательнее, можешь оспорить цифры, если захочешь – я, честно говоря, написал их наобум, а это – об обязательном урегулировании действий нового состава коллектива мной. Я должен быть в курсе того, что ты будешь творить с моей музыкой. Вопросы есть? Арсение подошёл на негнущихся ногах. Дан поднял голову – их взгляды снова встретились, и из горла Арсение сам собой вырвался предательский, почти умоляющий вопрос: – Почему ты это делаешь? Почему помогаешь мне? Отвернувшись, Дан усмехнулся своей фирменной бэлановской ухмылкой и покачал головой. – Потому что, дорогой Арси, ты так и не научился законам шоу-бизнеса: либо ты, либо тебя. Решил играть со мной – будешь играть по моим правилам. И, на будущее, запомни: месть надо подавать с холодной головой, а не выкрикивать в гневе на всеобщее обозрение. Вот если бы ты спланировал всё по-тихому, дал первый концерт и я бы узнал только тогда – вот тогда бы было обидно. А ты ещё в своём интервью говорил, как ты создашь свой «O-Zone», так что теперь я просто... Лишаю тебя удовольствия от мести. Арсение казалось, что у него съёжились лёгкие от этих слов – гулких, таких спокойных и увесистых – и от этого бьющих буквально наотмашь. Что и требовалось доказать: Дан не любит его. Он здесь, чтобы понасмехаться над бывшим любовником, только и всего. Он не знает, что в рукаве у Арсение есть ещё один козырь... – Я не такой показушник, как ты, – выплюнул Арсение презрительно. – Даже не думай, что я это делаю, чтобы позлить тебя – я искренне люблю нашу... Эту музыку. Я не мразь. – Ты не мразь, – покивал Дан, по-прежнему отстранённо ухмыляясь. – Ты просто кретин. – Что ты сказал?! От гнева у Арсение потемнело в глазах, и он, схватив Дана за грудки, просто впечатал его в стену спиной, нависая над ним, даже несмотря на разницу в росте не в его пользу. Дан не сопротивлялся, и даже эта дурацкая усмешка так и не сползла с его красивого смуглого лица – это выводило Арсение из себя ещё сильнее. Он словно забавлялся. – Ну, давай. Ударь меня, – пропел Дан. Арсение зарычал и навалился на него ещё сильнее, накрывая его губы злым, отчаянным, грубым поцелуем... Его собственное тело отреагировало на близость Дана мгновенно и совершенно недвусмысленно: как бы Арсение ни пытался убеждать себя, что ему хорошо и без Дана, что он не скучает, его естество говорило совершенно обратное. Кровь тут же прилила к паху и ударила в голову, делая его гибким, почти пластилиновым, заставляя целовать ещё глубже, подаваться навстречу, прижимаясь теснее, до звёздочек в глазах. И самое ужасное в этом было то, что Дан ответил. Без сомнений, без притворства, просто склонил голову и сомкнул свои губы, отдаваясь жадному рту Арсение. Они терзали друг друга похотливо, неистово, блуждая руками по телам друг друга, и сопротивляться этому было невозможно. Словно их физические оболочки вдруг отказались слушать все рациональные доводы и отключили разум, препятствующий их воссоединению. А Дан был всё таким же горячим, сладким и желанным; Арсение не хотел этого признавать, но сдерживаться, когда тебя так целуют – невозможно. Тонкие пальцы Дана обхватили его выбритый затылок, желая вцепиться, как раньше, в волосы, но не находя длинных прядей – и рука отчаянно скользила, царапая кожу головы. Арсение взял широко раскрытыми ладонями лицо Дана, удерживая его голову, вцеловываясь всё напористее, глубже, тараня требовательным языком глубину его рта. Их жаркое, шумное дыхание смешалось. Тела вжались друг в друга, ища того безраздельного слияния, к которому они так привыкли. Арсение был не в силах справиться с фонтаном противоречивых эмоций и ощущений, он злился – и одновременно упивался происходящим: близостью Дана, его уже проскальзывавшими стонами, твёрдым бугорком в его штанах, которым он судорожно потирался о бедро Арсение, заводя его ещё больше, ещё сильнее, заставляя желать снова – просто откинуть свою гордость и оказаться в его руках... Арсение оторвался лишь на мгновение, чтобы вздохнуть – у него уже кружилась голова от страсти, а губы воспалились от усердия Дана – и Дан, словно почуяв, что Арсение дал слабину, толкнул его спиной вперёд. Ещё секунда, пара шагов – и Арсение ткнулся поясницей в стол, на котором лежали принесённые Даном бумаги. Стол пошатнулся, и бумаги полетели во все стороны, но Арсение это проигнорировал. Набрав воздуха в грудь, он снова впился в губы Дана, не желая терять ни минуты, идя напролом в своём неожиданном помутнении. Дан всегда так на него действовал: рядом с ним невозможно было мыслить трезво. Даже боясь бесконечного обсасывания его ориентации, Арсение никогда не мог противиться сумасбродному желанию полапать Дана прямо на сцене, на глазах у толп фанатов, страстно улыбнуться ему или даже потереться с ним вполне интимными местами... А сейчас ему и вовсе снесло все тормоза. Больше трёх лет без Дана оказались просто отвратительно пустыми – и Арсение внутренне ужаснулся, вдруг осознавая, сколько времени они потеряли. Дан подхватил его под бёдра, помогая усесться на стол, задницей прямо в ворох бумаг, ещё оставшихся там лежать в полном беспорядке. Арсение обхватил Дана ногами за талию, привлекая его ближе, и теперь их члены соприкоснулись сквозь ткань, сразу же начиная ритмично двигаться напротив друг друга. Арсение запрокинул голову, издавая неприличный стон, когда рот Дана отпустил его губы, перемещаясь ниже, на шею и втягивая кожу, чтобы оставить там метку. Клеймо: «Мой». Когда-то Арсение носил на себе такие отметины с гордостью, думая, что из всех возможных людей в мире великий, гениальный Дан Бэлан выбрал именно его. Пальцы Дана впились в бёдра Арсение, грозя оставить там синяки даже через штаны – и от этого было просто невообразимо хорошо. Их бёдра увеличили скорость, подводя их к желанному пику. Арсение не мог больше отрицать: ему ни с кем и никогда не было так хорошо, и то, что они делали с Агнес, не шло ни в какое сравнение... Агнес. Её имя, мелькнувшее на краю сознания, вырвало Арсение из сладкого забытья. Он упёрся кулаками Дану в грудь, пытаясь отстранить его, но Дан сопротивлялся, не желая останавливаться. Арсение зацепился за отголоски ещё бушевавшей в его крови ярости и, с силой схватив его за плечи, резко оттолкнул его от себя. Дан отлетел, пошатываясь, на несколько шагов назад. Арсение старался не думать о том, насколько Дан был красив сейчас, возбуждённый и почти доведённый до предела, раскрасневшийся, взъерошенный, с полыхающим чёрным пламенем в глубине своих прекрасных глаз... И о том, что в этих глазах мелькнула боль, когда Арсение прервал его. – Моя девушка... Беременна, – выдавил Арсение, утирая рот тыльной стороной ладони. – Что?! Дан задыхался. Арсение малодушно хотел отвернуться, лишь бы не видеть этого выражения лица, не смотреть, как часто вздымается под чёрной рубашкой грудь, которую он так любил целовать раньше. Нет, не дождётся. Арсение больше не позволит себе такой слабости, пути назад нет. – Она беременна. У меня будет ребёнок, – Арсение злорадно улыбнулся. Это был его козырь. Это была его настоящая месть. Только почему-то его самого трясло – от ещё не схлынувшей страсти и тугой боли в груди.