Your love is haunting me

Даже тёплый октябрь в Кишинёве, куда Арсение приехал с гастролями, совершенно не радовал его. Он вообще разучился чувствовать что-либо кроме приятного хмельного головокружения, которое приносила ему водка, ставшая главной спутницей его жизни. А ведь у него родился сын. Арсение должен был бы чувствовать себя самым счастливым человеком на свете, ведь его некогда абстрактная мечта о «семье с красавицей-женой на берегу моря» стала реальностью, но страшная правда была в том, что это, напротив, делало Арсение до боли несчастным. Не зря говорят: бойтесь своих желаний – они имеют свойство сбываться. Агнес улыбалась с фотографий в Инстаграмме. Где-то там, в их домике в Анталье, в кроватке лежал четырёхмесячный сын, который переставал улыбаться каждый раз, стоило Арсение склониться над ним – пугался его красной, отёкшей рожи, покрытой густой неопрятной щетиной, и воняющего спиртом дыхания. И в душе Арсение прочно поселилась болезненная, невыносимая пустота. Он пытался играть этот спектакль до конца, и праздновал свой триумф, выложив пост о помолвке с Агнес в Инстаграмме – он точно знал, что если Дан сам это не увидит, кто-нибудь из общих знакомых ему обязательно покажет. Арсение будет отомщён – Дан узнает, что у него теперь своя жизнь, такая, какая и должна быть у нормального мужика сорока лет. Он как будто не осознавал, что этот «спектакль» теперь будет длиться всю жизнь, и что инсценировать его для предателя-любовника – это одно, а жить с женщиной и воспитывать реального, живого ребёнка – это совершенно другое. Он словно бы не понимал, насколько сильно изменится его жизнь теперь. И дело было даже не в повседневных хлопотах: у Арсение было достаточно денег, чтобы нанимать клининг и разного рода нянек, но сам факт того, что появление на свет нового маленького человека раз и навсегда отрезало от него Дана – вот что было самое гадкое. Дан снился ему... Закрывая глаза, Арсение невольно вспоминал его. Помнил, до сих пор помнил вкус его губ, его жадные руки, там, в кабинете у нотариуса, когда они год назад чуть не потрахались вместо того, чтобы подписывать контракт. Тогда Арсение неимоверным усилием умудрился запихнуть собственную боль куда-то вглубь подсознания, но теперь она прорывалась, уничтожая его душу. Арсение пытался реанимировать себя через музыку, но внезапно она оказалась не обезболивающим и даже не успокоительным, а отравой, что горчила на языке каждый чёртов раз, когда он выпевал: «Не возьмёшь, не возьмёшь с собой меня», – некогда солнечная, наивная мелодия стала его худшим кошмаром... Ещё ужаснее, чем в две тысячи четвёртом, когда они несколько месяцев не вылезали из гастролей – но тогда рядом был Дан. Его улыбка, его нежные объятия, когда он ночью, тайком, пробирался в номер Арсение, просто чтобы заснуть, уткнувшись носом в его волосы. Они тогда так любили друг друга, что даже профессиональное выгорание будто бы отступало, но теперь... Прошло двадцать лет, и Арсение пел эти песни один, с двумя молчаливыми брутальными пацанами, которых он нарёк «O-Zone», а Дан веселился где-то за пределами его, Арсение, жизни. У них больше не было ничего общего. И, хотя Дан угрожал, что будет координировать новый проект со старым названием, за прошедший период только менеджер Дана связался с ним один раз и потребовал отчёт. Сухих цифр, присланных по электронной почте, ему, судя по всему, хватило – а сам Дан так и вовсе пропал с радаров. В интернете писали, что у него уже тоже есть свои дети и домик на берегу моря, где-то в Буковеле... Совет да любовь, чёрт возьми. Фанбаза Арсение негодовала из-за нового «O-Zone». Ну да, было бы наивно полагать, что люди не заметят разницы, но, когда первоначальный шок и сенсация схлынули, на страницу Арсение стало прилетать всё больше и больше хейтерских комментариев. Он пытался отшучиваться, ощущая себя каким-то клоуном, посмешищем, в которое он сам же себя и превратил (молодое поколение называло это «кринж»), и вкупе с его больной, израненной, но никак не желавшей исчезать любовью, выливалось в какой-то сюрреалистический кошмар. От всего этого помогала только водка. Она не делала жизнь Арсение приятнее. Без неё было невыносимо, а с ней – никак. И это «никак» оказалось лучше. Он мог механически улыбаться, не испытывая радости. Возиться с ребёнком, не ощущая нежности, а просто потому что так надо. Спать с Агнес, не чувствуя страсти, просто по привычке. Петь песни и танцевать, не вдумываясь в слова и не пропуская через себя мелодий. Есть, не различая вкусов. И это всё ещё было лучше, чем бесконечная боль, от которой его порой складывало пополам, если он не успевал принять достаточную порцию «лекарства». Агнес уже смотрела на него с упрёком, но он просто делал «няшное» лицо и начинал всячески ублажать её ласками, приговаривая какую-нибудь ванильную чепуху, чтобы отвлечь её от собственной бесхребетности и уже становящегося затяжным алкоголизма. И чтобы не эскалировать её разочарования, стал много путешествовать. Нет, Арсение и раньше любил поездки, но сейчас его желание сбежать из-под пристального взгляда невесты стало почти что патологическим. Он активно проталкивал «O-Zone» на всевозможные площадки, которые только готовы были сотрудничать с Арсение и двумя странными парнями, закрывая глаза на то, что это был совсем не O-Zone. А Арсение, похерив гордость коллектива, собиравшего раньше стадионы в центральной Европе, соглашался на курортные городки, захудалые клубы или торговые центры – потому что это был легальный повод уехать из дома. И вот сейчас он приехал в Кишинёв. И сразу же, поснимав для виду рилсов с Андреем и Рарешем, направился в бар – закинуться новой порцией. Он по инерции пришёл туда, где ещё каких-нибудь шесть-семь лет назад они могли сидеть с Даном вдвоём – это было их любимое питейное заведение в родном городе. И осознал это, только оказавшись за барной стойкой с коктейлем в руке. Вот чёрт. Он пытался избегать мест, связанных с Даном, но его отравленный спиртом мозг уже переставал контролировать тело, которое никогда не принадлежало Арсение по-настоящему. Стоило Дану оказаться где-то поблизости, даже фантомно, как естество Арсение начинало действовать самостоятельно – и тянулось магнитом ко всему, что их когда-то связывало. Это так глупо. Арсение Дану никто, уже давно никто. Даже если когда-то Дан и любил его... То его любовь закончилась где-то в начале его становления американской «суперстар», а всё остальное было ложью. Красивой сказкой, сочинённой специально для юного балбеса Арсение, чтобы убаюкать его мужское самолюбие. И почему-то этих сказок Арсение, доживя до седых волос, хотел больше всего на свете, чтобы Дан всё так же сидел рядом с ним в этом баре... Арсение резко обернулся через плечо, ощущая себя так, будто от алкогольных возлияний у него начались глюки, хотя он не так уж и много выпил. Может, в сочетании с ночным перелётом и усталостью пойло давало такой эффект? Потому что прямо напротив него и в самом деле сидел Дан. С той дурацкой повязкой на волосах, в каком-то потёртом пиджаке и с выпученными глазами. Он тяжело дышал, нервно облизывая губы каждые пять секунд, и, если год назад он выглядел как обычный Дан, только чуть потухший от усталости, то сейчас он показался Арсение будто бы... Больным. Встретившись взглядом с Арсение, Дан улыбнулся и отсалютовал ему своим бокалом с таким видом, будто бы не происходит ничего из ряда вон. Ну, для него, Дана, наверное и не происходило. Просто случайно встретить бывшего коллегу – подумаешь... Арсение же не мог этого вынести. Он просто сорвался с места, желая убежать куда-нибудь, как можно дальше, от жалящего, как рой пчёл, присутствия возлюбленного – и ноги привели его в туалет. Благо, была середина буднего дня, и бар в целом был полупустым, а в туалете и вовсе никого не было. Надо было умыться холодной водой и, стараясь не потерять лица, вернуться просто допить свой коктейль и свалить. Прежде, чем Арсение успел додумать эту мысль, хлопнула дверь – и за спиной Арсение на фоне покрытых серым кафелем стен выросла долговязая тёмная фигура, отражаясь в зеркале над раковинами. Дан молча подошёл, хватая Арсение за плечо и разворачивая его на себя, и, пока заторможенный от алкоголя мозг Арсение пытался переварить его опаляющую близость – они уже снова по-животному страстно целовались, и звуки этого поцелуя отражались эхом от туалетной плитки. В паху нестерпимо зажгло, в груди гранатой взорвалось сердце, глаза запылали от невыплаканных слёз, и воспоминания о точно таком же эпизоде почти годичной давности свалились на Арсение, сметая всё на своём пути. Агнес, Ваня, группа... Всё померкло перед жаром терзавших его губ. Дан зарычал. Арсение укусил его, а потом, вталкивая в ближайшую кабинку и закрывая шаткую дверь на щеколду, резко развернул его к себе спиной, буквально срывая с него брюки. – Дааааа... – хрипло простонал Дан, весь содрогаясь в руках Арсение. – Чёрта с два, что мы творим... – выдохнул Арсение, скользя воспалёнными губами по тонкой коже дановой шеи. Под губами неистово билась жилка, отсчитывавшая пульс – так заполошно, будто Дан до этого пробежал марафон. – Да плевать, сделай уже что-нибудь! – потребовал Дан, подаваясь задницей навстречу паху Арсение. Как в бреду, Арсение развязал шнурки своих спортивных штанов и хлопнул Дана по внутренней стороне бёдер, засалвяя его расставить ноги шире. Дан подчинился, несмотря на то, что спущенные до щиколоток штанины мешали ему. Ноги Дана в неверном свете туалетных ламп показались Арсение странно худыми – тоньше обычного, хотя Дан никогда, мягко говоря, не отличался тучностью телосложения. А может за всеми своими переживаниями Арсение успел забыть, каким хрупким умел быть этот человек, притворявшийся на людях «диктатором» и «суперзвездой»... – Давай, давай! – науськивал Дан, провокационно вертя бёдрами, и сам факт того, что они снова, как в юности, обжимались без штанов в кабинке туалета, боясь быть застуканными и при этом не имеющие сил сопротивляться страсти и не желающие медлить – заводил Арсение донельзя. Его стояк был уже болезненно-каменным, будто тело Арсение забыло, каково это – испытывать столь острое и почти мгновенное возбуждение. Плюнув себе на руку, Арсение проник смоченными пальцами между ягодиц Дана, туда, внутрь, глубже, опаснее, сильнее... И Дан был таким узким, что, будь Арсение трезв, он бы, наверное, даже испугался этого. Дану могло быть больно. Да, чёрт возьми, Арсение хотел, чтобы ему было больно! Чтобы он почувствовал, как много боли он причинил самому Арсение своей нелюбовью, своей невнимательностью, своими заскоками, что теперь ему приходилось глушить тоску водкой и прятаться за ширмой правильного и благополучного музыканта и семьянина. Так что, отбросив последние сомнения, он снова плюнул на руку, чтобы растереть слюну по члену, и толкнулся внутрь, вырывая у Дана грязный, развратный стон. Дан потянул руки назад – и его пальцы вслепую нашли бёдра Арсение, сжимая их и сразу задавая быстрый темп. Тестикулы Арсение влажно шлёпались о кожу ягодиц, он тяжело хрипло дышал, Дан постанывал, распластавшись щекой по холодной кафельной стене, и всё это было так неправильно – и в то же время так правильно... Так необходимо... Эта грязная, полубессознательная туалетная возня была приятнее, чем всё то, что Арсение делал в постели без малого два года. Схватив Дана за смоляные пряди на затылке, Арсение заставил его наклониться и прогнуться в пояснице, меняя угол их соединения, и внезапно что-то изменилось. Словно сам воздух стал другим. Словно время замедлилось. Арсение замер, прислушиваясь... Дан плакал. Тихо всхлипывая, будто не желая, чтобы его услышали, он умоляюще подался бёдрами навстречу, ощутив эту заминку своего любовника, и эти звуки пробудили что-то ужасающее в груди Арсение. Он чуть разжал пальцы – теперь уже не вцепляясь в волосы Дана до боли, а мягко поглаживая их, лишь чуть-чуть сжимая. Вторая его рука нежно легла на поясницу Дана и спустилась между ног, нащупывая его член а, бёдра стали двигаться медленно, плавно, даже осторожно. Как будто это был не просто животный трах в туалете кишинёвского бара. Как будто это было по-настоящему... – Сенто... Сенто... – зашептал Дан сквозь слёзы, что капали с его небритого подбородка на воротник пиджака, и это ласковое имя, срывающееся с тонких, пересохших губ, что-то надломило внутри Арсение. Он словно только сейчас осознал, что именно он натворил. – Пожалуйста... – надрывно всхлипнул Дан, и в этом одном слове было больше смысла, чем во всей остальной жизни Арсение. Он словно загривком, без объяснений понимал, что значит эта неоформленная просьба; понимал, но не смог бы сформулировать – и осознавал, что был готов просить пощады и сам. Это было не про секс. Про что-то ещё. Как раньше, когда Дан, приближаясь к своему пику, точно так же умолял, прикрывая свои полуночные глаза и переплетая их пальцы, толкая последними движениями их за грань обоюдного удовольствия, где не было ни Арсение, ни Дана, ни фанатов, ни социальных условностей и пересудов об их ориентации, а были только руки, губы, дыхание и одно на двоих неописуемое наслаждение. Арсение казалось, что он горит. Что он сейчас просто-напросто вспыхнет, как факел, от обуревающих его сложных чувств, а его член всё ещё скользил внутри Дана... Снова наращивая темп, Арсение быстро дошёл до этой грани, где рисковал закончиться как личность, сливаясь с человеком, которого всё ещё, вопреки всему, так беззаветно любил. – Дан, я... – Арсение не знал, что собирался сказать, но это было и неважно, потому что в следующее мгновение внутренние мышцы Дана сжали его, Дан выплеснулся в его ладонь, и Арсение тоже на несколько долгих мгновений провалился в эту сладострастную бездну, весь содрогаясь. Их полустоны-полувскрики слились, образуя самый совершенный в мире музыки дуэт. И сквозь оргазмическую и алкогольную пелену до него, как из тумана, донёсся тонкий, едва уловимый голос разума: он помолвлен. Он отец. И он только что изменил невесте и матери своего сына... В ужасе Арсение отшатнулся, рывком возвращаясь в реальность. Тяжело дыша, он прижался к противоположной стене тесной кабинки спиной, глядя, как полуголый Дан оседает на колени, утыкаясь лбом в забрызганную своей же спермой плитку, и плачет. А Арсение стоял, как идиот, и не знал, что сказать или сделать, поэтому, отдышавшись, он натянул обратно свои штаны и, тяжело сглотнув, выскочил из кабинки. И пока он бежал по улицам Кишинёва, ему почему-то казалось, что это он всё ещё сидит на полу в туалете и захлёбывается собственными горючими слезами, дрожа от последних отголосков оргазма.