Дневник Уильяма Андерсона

16 августа, 22:10 Ава Гарсия не говорит. Точнее, она говорит, но не словами. Когда надзирательница Изабелла Мартин привела её сегодня утром, Ава молча села на стул, достала из кармана робы кусок угля (откуда он у неё, я выяснить пока не смог) и начала рисовать прямо на стене. — Эй, — сказал я, поднимаясь со стула. — Стены не для этого. Она не отреагировала. Продолжала водить углём по серой краске, и линии складывались во что-то, что заставило меня замереть на полуслове. Это был сад. Японский сад — с изогнутым мостиком, каменными фонарями, веткой сакуры, свисающей из верхнего угла. Она рисовала быстро, уверенно, без единого колебания, как будто изображение уже существовало на стене, а она просто снимала с него невидимую плёнку. Я переглянулся с Изабеллой. Та пожала плечами — мол, я предупреждала, — и вышла, закрыв за собой дверь. Я сел обратно. Решил подождать. Аве Гарсии шестнадцать лет. В деле сказано: «Жестокое убийство младшей двоюродной сестры. Держала жертву в подвале, морила голодом в течение нескольких недель. Тело найдено со следами укусов». Я перечитал это предложение три раза вчера вечером, пытаясь совместить его с фотографией в деле — худенькая темноволосая девочка с огромными глазами и робкой улыбкой. На фотографии она держала в руках рисунок. Кошка. Очень детальная, живая, смотрела с листа так, будто сейчас спрыгнет. — Ты любишь кошек, — сказал я, когда она закончила мостик и перешла к камням. Её рука на секунду замерла. Потом продолжила рисовать. — И японскую культуру, — добавил я. — Это ведь японский сад? Молчание. — Мне нравится, как ты рисуешь. У тебя талант. Она повернула голову и посмотрела на меня впервые с момента, как вошла. Глаза у неё тёмные, почти чёрные, и в них что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не безумие. Безумие — это хаос. А в её глазах был порядок. Жуткий, выверенный порядок. — Талант, — повторила она тихо. Голос у неё оказался неожиданно низким для шестнадцатилетней девушки, с хрипотцой, будто она долго кричала и сорвала связки. — Моя кузина тоже так говорила. «Ава, ты талантливая». А потом она сказала, что мои рисунки глупые. Что кошки похожи на крыс. Что я бездарность. Она отвернулась и продолжила рисовать. Теперь она добавляла детали — воду под мостиком, рябь на поверхности. — Что случилось потом? — спросил я осторожно. — Я показала ей, что я не бездарность, — она говорила монотонно, не отрываясь от работы. — Я показала ей, как долго человек может не есть. Как он меняется. Как становится похожим на крысу. Я рисовала её каждый день. День первый. День пятый. День двенадцатый. У меня была целая серия рисунков. Я назвала её «Превращение». У меня пересохло во рту. — Ава, ты понимаешь, что ты сделала? Она перестала рисовать. Опустила руку с углём и повернулась ко мне всем корпусом. — Я понимаю, что все говорят, что это плохо. Что так нельзя. Что я монстр, — она говорила спокойно, как учительница, объясняющая урок нерадивому ученику. — Но вы не понимаете главного, доктор Андерсон. Она не умерла. Она стала искусством. Она навсегда осталась в моих рисунках. Разве это не прекрасно? Я молчал. — А ещё, — добавила она, возвращаясь к стене, — у Киану Ривза такие же глаза, какие были у неё перед смертью. Я смотрела «Джона Уика» сорок восемь раз, пока ждала суда. Он убивает людей, и все считают это искусством. Я смотрел, как она заканчивает рисунок. Мостик, сакура, фонари — всё на месте. Но теперь я видел то, что не заметил сразу. В ручье, под мостиком, лежало тело. Маленькое, скрюченное, с огромными глазами. Она нарисовала труп с фотографической точностью, с деталями, которые не должна была помнить, если только… если только она не пересматривала эти воспоминания снова и снова, как любимый фильм. Когда она закончила, она положила уголёк на стол, встала и сказала: — Я приду завтра? — Да, — ответил я. — В то же время. — Хорошо, — она направилась к двери. У порога обернулась. — Мне нравится, что вы не кричите. Крики — это некрасиво. Она ушла. Я сидел и смотрел на стену. Рисунок был прекрасен. И чудовищен. Как и сама Ава. 22:45 Я попросил Бенджамина Джексона не закрашивать стену. Он посмотрел на меня как на идиота, но согласился — видимо, у Шарлотты были с ним какие-то разговоры о расширении моих полномочий. Теперь рисунок Авы Гарсии — часть моего кабинета. Японский сад с трупом кузины в ручье. Я не знаю, зачем я его сохранил. Может быть, чтобы помнить. Может быть, чтобы привыкнуть. Может быть, потому что я начинаю понимать Шарлотту: здесь нельзя никого жалеть, но можно попытаться понять. Даже если понимание не приносит облегчения. Завтра вечером я ужинаю у Томасов. Генри, Шарлотта, их дочь. Я не видел Генри почти год, хотя мы созваниваемся раз в месяц. Интересно, изменился ли он так же сильно, как Шарлотта. Впрочем, о чём это я. Конечно, изменился. Здесь все меняются.