Дневник Уильяма Андерсона

17 августа, 23:50 Сегодня я ужинал у Генри и Шарлотты. Пишу это с тяжёлой головой. Выпил больше, чем планировал. Или, может быть, ровно столько, сколько нужно, чтобы выдержать этот вечер. Их дом находится в пригороде, минутах в двадцати езды от центра. Аккуратный двухэтажный особняк в колониальном стиле, белые стены, зелёный газон, качели на крыльце. В Лас-Вегасе такие дома называют «американской мечтой в рассрочку». Я припарковал арендованный седан и подумал: вот она, нормальная жизнь. Семья. Дом. Уют. Дверь открыл Генри. Мы не виделись почти год, и я сразу заметил перемены. Он всегда был крупным парнем — мы с ним в школьной футбольной команде играли в защите, он был тем, кого нападающие обходили стороной, — но сейчас эта массивность превратилась во что-то другое. Одутловатость? Он держал в руке стакан с янтарной жидкостью — виски, судя по запаху, хороший односолодовый, — и улыбался той улыбкой, которой улыбаются люди, когда хотят, чтобы всё было хорошо. — Билли! Чёрт возьми, сколько лет! — он обнял меня обеими руками, сильно, почти агрессивно. Стакан звякнул о мою лопатку. — Заходи. Шарлотта готовит своё коронное барбекю. Я зашёл. Дом внутри пах деревом, лимонным полиролем и чем-то горелым из кухни. Шарлотта крикнула из глубины дома: «Я сейчас! У меня соус убежал!» — и этот крик был почти нормальным, почти тем же, каким она звала меня в библиотеку готовиться к экзаменам десять с лишним лет назад. Генри провёл меня в гостиную. Мы сели в кожаные кресла, и он сразу плеснул виски в пустой стакан на журнальном столике. — Ну, рассказывай, — сказал он, протягивая мне стакан. — Как тебе наш маленький ад? Я сделал глоток. Хороший виски. Очень хороший. Слишком хороший для вечера буднего дня. — Ты о центре? — О чём же ещё. Шарлотта оттуда не вылезает, — он посмотрел на дверь кухни и понизил голос. — Она спит там чаще, чем дома. Я уже забыл, как она выглядит без формы. Я не нашёлся что ответить. Генри смотрел в свой стакан, вращая его в ладони, и я вдруг увидел в этом движении что-то отчаянное. — А ты как? — спросил я. — Как адвокатская практика? — Защищаю ублюдков, — он усмехнулся. — Иногда выигрываю. Это ещё хуже. Знаешь, каково это — знать, что ты только что вернул насильника на улицу? — Ты же сам выбрал эту работу. — Я выбрал справедливость, — он резко поставил стакан. — А справедливость, Билли, это просто игра слов для тех, у кого есть деньги. В этот момент в комнату вошла их дочь. Миу. Четырнадцать лет, длинные чёрные волосы, бледная кожа и глаза — точная копия глаз Шарлотты, только без стального блеска. Вместо блеска в них была пустота. Она остановилась в дверях и посмотрела на нас, как смотрят на незнакомцев в метро. — Миу, поздоровайся с дядей Уильямом, — сказал Генри, и его голос стал напряжённым. — Здравствуйте, дядя Уильям, — произнесла она бесцветно, как робот, зачитывающий скрипт. — Привет, Миу. Я слышал, ты играешь на фортепиано? — Мама заставляет, — она даже не попыталась изобразить интерес. — Можно мне пойти к себе? Генри махнул рукой. Она исчезла, растворилась в коридоре, как призрак. Через минуту откуда-то сверху раздались звуки пианино. Гаммы. Простые, механические гаммы, и она играла их с ошибками — раз за разом, одна и та же нота, мимо, мимо, мимо. Генри налил себе ещё. — Раньше она играла Шопена, — сказал он тихо. — Теперь гаммы. Шарлотта считает это нормальным. Говорит, переходный возраст. Шарлотта позвала нас на веранду. Барбекю действительно было коронным — рёбрышки в медово-горчичном соусе, кукуруза на гриле, салат с авокадо. Мы сидели за столом под светом гирлянд, и почти час всё было как в старой доброй студенческой фантазии. Мы смеялись над воспоминаниями — футбольный матч, который мы с Генри проиграли из-за того, что накануне напились; Шарлотта, которая перепутала аудиторию и прослушала целую лекцию по органической химии, прежде чем поняла, что ошиблась дверью. Я смотрел на них и видел тех же людей, которых знал в двадцать лет. Почти тех же людей. А потом Миу спустилась к ужину. Она села за стол, положила салфетку на колени и начала есть. Медленно, аккуратно, как написано в учебнике по этикету. Ни слова. Шарлотта попыталась завязать разговор — спросила о школе, о друзьях, — и Миу отвечала односложно, не поднимая глаз. — Как прошёл день, Миу? — спросил я, пытаясь помочь. Она подняла голову и посмотрела на меня. И в этот момент я увидел что-то. Что-то мелькнуло в глубине её зрачков — не пустота, нет. Осознание. Как будто она видела то, чего не видели мы. — Нормально, — сказала она. — Я читала книгу о серийных убийцах. Это для школьного проекта. Шарлотта уронила вилку. — Миу, — сказал Генри ледяным тоном, — мы же договаривались. — Это правда для проекта, — повторила Миу тем же бесцветным голосом. — Миссис Хендерсон сказала, что мы можем взять любую тему. Наступила тишина. Слышно было только, как скрипит качель на крыльце от ветра. Потом Шарлотта резко встала и начала собирать тарелки. — Миу, иди к себе, — сказала она. — Я принесу тебе чай позже. Миу встала и ушла, не попрощавшись. Генри смотрел на скатерть. Шарлотта смотрела на Генри. А я смотрел на всех троих и понимал, что эта семья разваливается, и никто из них не знает, как это остановить. Позже, когда Шарлотта ушла на кухню, Генри наклонился ко мне. От него пахло виски и отчаянием. — Ты присмотри за ней, ладно? — сказал он шёпотом. — За Шарлоттой. Она… она не в порядке. Я не знаю, что с ней происходит. Она никогда не говорит. Просто ходит в этот чёртов центр и возвращается оттуда другой. Каждый раз другой. — О чём ты? — Я не знаю, — он потёр лицо ладонями. — Просто… присмотри. В десять вечера я попрощался. Шарлотта обняла меня на прощание — быстро, формально, как коллегу. Генри стоял в дверях со стаканом и смотрел, как я сажусь в машину. Миу так и не спустилась. 23:55 Я вернулся в свою съёмную квартиру. Сижу на кухне, записываю всё это и слушаю, как за окном цикады стрекочут в ночи. Их здесь целые орды, они заполняют тишину, как белый шум. Я думаю о том, что сказала Миу. «Я читала книгу о серийных убийцах». И я думаю о том, как она произнесла это — без страха, без интереса, без отвращения. Просто констатация факта. Я думаю о Генри, который пьёт виски и просит присмотреть за женой, потому что больше не знает, кто она. И я думаю о Шарлотте. О том, как она сказала в мой первый день: «Здесь нельзя никого жалеть». Тогда я думал, что она говорила о заключённых. Теперь я не уверен. Где-то в этом городе, в сером здании с бетонным двором, сидят подростки, которые убивали, насиловали, жгли. Завтра у меня сессия с Софией Мартинес — чемпионкой по бегу, убившей одноклассника. Но сегодня я думаю только о девочке по имени Миу, которая играет гаммы с ошибками и читает книги о серийных убийцах в свои четырнадцать лет. И о том, что сказал Генри о своей жене: «Она возвращается оттуда другой». Что ты увидела в этом центре, Шарлотта? И что ты сделала? Я должен это выяснить.