Дневник Уильяма Андерсона

18 августа, 20:15 Сегодня я увидел, как человеку ломают нос. До сих пор не могу избавиться от ощущения этого звука. Хруст влажный, глубокий — не такой, как когда ломаешь ветку. Совсем другой. Когда ломается человеческая кость, звук проходит через пол, через воздух, через грудную клетку. Я стоял в трёх метрах и почувствовал его кожей. Но всё по порядку. Утро началось обычно. Я провёл короткую сессию с Мэттью Робинсоном — его очередь по расписанию на следующей неделе, но он попросил внеочередную встречу, потому что не спал две ночи подряд. Я записал его в дневнике отдельно. Но сейчас не об этом. После обеда я шёл по коридору крыла «А» в сторону административного блока. Мне нужно было забрать какие-то формы у Шарлотты — бюрократия здесь цветёт не хуже, чем в любом государственном учреждении. Я проходил мимо рекреационной зоны, когда услышал крик. — Грязная мексиканская шлюха! Голос был высокий, почти визгливый, с той особой интонацией, которую ни с чем не спутаешь. Так кричат только те, кто уверен в своей правоте. Те, кто родился с этой уверенностью и впитал её с молоком матери. Я обернулся. Элизабет Хилл. Номер тридцать три. Четырнадцать лет, арийская внешность, светлые волосы собраны в тугой хвост. Я видел её дело — пропаганда нацистской символики, создание подростковой группировки. На фотографии в папке она улыбалась, как улыбаются девочки из церковного хора. Сейчас она не улыбалась. Напротив неё стояла София Мартинес. Номер два. Ей тоже четырнадцать. Чемпионка по бегу. Смуглая кожа, короткие чёрные волосы, мышцы, которые не скрывает даже мешковатая роба. Та самая, что убила одноклассника из ревности. Она стояла, чуть ссутулившись, и смотрела на Элизабет с выражением, которое я не сразу смог расшифровать. Не гнев. Не обида. Спокойствие. Спокойствие человека, который уже принял решение. — Ты меня прекрасно слышала, — продолжала Элизабет, делая шаг вперёд. Вокруг начали собираться другие заключённые — кто-то выглядывал из своих камер, кто-то из дверей рекреационной зоны. Надзирателей видно не было. — Ты и вся твоя грязная порода. Вы заполонили эту страну, и теперь даже здесь, в центре для малолетних преступников, я вынуждена дышать с тобой одним воздухом. — Заткнись, — тихо сказала София. Почти шёпотом. — Что? — Элизабет рассмеялась. — Язык проглотила? Господь создал белых людей по своему образу и подобию, а вас… Она не закончила. София Мартинес сделала одно движение. Я много слышал о том, как работают спортсмены — реакция, скорость, взрывная сила, — но видеть это вблизи совсем другое. Она не замахивалась, не разбегалась. Она просто сместила вес с правой ноги на левую, развернула корпус и нанесла прямой удар кулаком в лицо Элизабет Хилл. Без предупреждения. Без крика. Хруст разнёсся по коридору, как выстрел. Элизабет отшатнулась и упала на пол. Из носа хлынула кровь — яркая, алая, она текла по подбородку, по серой робе, капала на бетонный пол. Нос был сломан, я видел это отчётливо — кость сместилась, кожа на переносице лопнула, и в ране белело что-то, что не должно быть видно снаружи. Элизабет закричала. Теперь это был не тот крик — не пропагандистский, не уверенный. Это был крик животного, которому только что показали, что оно не на вершине пищевой цепи. София стояла над ней, опустив руки. Она не пыталась добить, не пыталась бежать. Она просто смотрела. — Я не мексиканка, — сказала она спокойно. — Я гватемалка. Если уж решила меня оскорблять, делай это правильно. В коридоре воцарилась тишина. Даже Элизабет перестала кричать — только скулила, зажимая нос ладонями. Кровь продолжала течь сквозь пальцы. И тут появился Бенджамин Джексон. Он возник из бокового прохода — быстрый, огромный, с тем же вечно недовольным лицом, что и всегда. Но сейчас к этому выражению добавилось что-то ещё. Я увидел это, пока он шёл. Предвкушение. — Назад! — рявкнул он зевакам, и те расступились мгновенно. Все здесь знали, кем становится надзиратель Джексон в гневе. Он подошёл к Софии. Та не двигалась. Стояла и смотрела ему в лицо. — Руки за голову, — приказал он. София медленно подняла руки. Я видел её пальцы — костяшки были разбиты в кровь, но она не подавала виду, что ей больно. — На колени. Она опустилась на колени. Пол был холодный, бетонный, испачканный в крови Элизабет. И тогда Бенджамин Джексон сделал то, что заставило меня замереть на месте. Он зашёл ей за спину, обхватил шею предплечьем и сжал. Удушающий захват. София захрипела. Её глаза расширились, руки инстинктивно потянулись к горлу, но Бенджамин держал крепко. — Ты думаешь, здесь можно бить людей? — говорил он ей на ухо, пока она задыхалась. — Думаешь, ты в своей гватемальской деревне, где можно бегать и махать кулаками? Она пыталась вырваться, но он был в три раза тяжелее. Её лицо краснело, потом начало синеть. Губы раздвинулись в беззвучном крике. Я шагнул вперёд. — Джексон! Отпусти её! Он даже не обернулся. — Доктор Андерсон, — произнёс он, не разжимая захвата, — идите в свой кабинет. Защита заключённых — это не ваша работа. — Она задохнётся! — Не задохнётся. Я знаю норму. Двадцать секунд — потеря сознания. Десять секунд — просто боль. Я на восьмой. Он держал её ровно столько, сколько хотел. Я считал. Восемь, девять, десять. На одиннадцатой он разжал руки, и София рухнула на пол, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Кашель, хрип, рвота. Бенджамин Джексон выпрямился, поправил форменную рубашку и посмотрел на меня. Его глаза блестели. Я знаю этот блеск. Я видел его у Авы, когда она рассказывала о своих рисунках. Я видел его у Джексона Уолкера, когда он кромсал лягушку. Удовольствие. Чистое, незамутнённое удовольствие. — Порядок, — сказал он. — Обе в карцер. На три дня. А вам, доктор, советую держаться подальше от крыла «А» во время подобных инцидентов. Он наклонился, схватил Софию за воротник робы и потащил по коридору. Она не сопротивлялась. Элизабет подняли двое других надзирателей — она продолжала скулить, размазывая ладонями кровь по щекам. Я остался стоять в опустевшем коридоре. На полу темнела лужа крови. Кто-то из уборщиков подошёл со шваброй, буднично, как будто такое здесь случается каждый день. Возможно, так и есть. 20:30 Я в кабинете. Передо мной на стене — японский сад Авы Гарсии. Труп в ручье смотрит на меня нарисованными глазами. Я смотрю на него в ответ. Шарлотта зашла полчаса назад. Я рассказал ей об инциденте. — Джексон превысил полномочия, — сказал я. — Джексон выполнял свою работу, — ответила она, не глядя на меня. Она стояла у окна и смотрела во двор, где никого не было. — София Мартинес сломала нос другому заключённому. Она убила человека, Билли. Она опасна. — Она защищалась. Шарлотта повернулась и посмотрела на меня так, как смотрят на наивного ребёнка. — От слов? — она покачала головой. — Слова — это не нападение. Если каждый раз, когда кто-то называет тебя грязной шлюхой, ты будешь ломать людям носы, этот центр превратится в бойню. — Он уже бойня, — сказал я. Она ничего не ответила. Вышла. 21:00 Я записываю это и пытаюсь понять, что меня так потрясло. Не драка. Я читал дела этих детей — некоторые из них делали вещи, от которых у бывалых следователей седели волосы. Не насилие. Я знал, куда еду. Меня потрясло лицо Бенджамина Джексона. Выражение удовлетворения, когда он сжимал горло четырнадцатилетней девочки. Он не защищался, не наводил порядок. Он наслаждался. Он ждал этого момента — момента, когда у него будет законное право причинить боль. И самое страшное: система дала ему это право. Система сказала: «Ты надзиратель, они заключённые. Поддерживай дисциплину». И он поддерживает. А то, что он получает от этого садистское наслаждение, — это никого здесь не волнует. Мы их запираем, а они продолжают свою войну внутри стен. Это удобно. Это снимает с нас ответственность. Пока я пишу эти строки, София Мартинес сидит в карцере. Три дня в бетонной коробке без окон, с матрасом на полу и ведром вместо туалета. Ей четырнадцать лет. Она убила мальчика, потому что приревновала его к другой девочке. А сегодня она сломала нос нацистке, потому что та назвала её грязной шлюхой. И я не знаю, что из этого хуже. А знаю ли я вообще, что такое «хуже»? Может быть, через месяц работы здесь я перестану задавать такие вопросы. Может быть, стану похожим на Бенджамина Джексона. Может быть, уже становлюсь. Завтра у меня выходной. Я планировал поехать в центр города, выпить кофе, притвориться нормальным человеком. Но теперь я думаю: может, мне стоит остаться здесь, в тишине кабинета, и просто смотреть на рисунок Авы. На её прекрасный, чудовищный сад. Там, по крайней мере, всё честно. Труп в ручье не притворяется живым.