Дневник Уильяма Андерсона

19 августа, 21:40 Сегодня я познакомился с Авророй Райт. Если можно назвать это знакомством. Скорее — я провёл час в одной комнате с существом, которое, кажется, живёт по каким-то своим законам физики. Законам, в которых нет места ни времени, ни логике, ни мне. Её привели в девять утра. Надзирательница Изабелла Мартин — та самая, что в прошлый раз привела Аву, — завела Аврору в кабинет, усадила на стул и молча вышла. В отличие от ситуации с Авой, на этот раз Изабелла посмотрела на меня с выражением, которое я бы назвал предупреждением. Или даже сочувствием. Аврора Райт. Номер двадцать шесть. Тринадцать лет. Самая младшая в этом заведении. Она сидела на стуле, подобрав под себя ноги, и раскачивалась вперёд-назад. Вперёд-назад. Волосы у неё тусклые, спутанные, мышиного цвета, свисают на лицо, как занавеска. Роба висит мешком — она ещё меньше Джексона Уолкера, почти прозрачная, как будто её никогда не кормили. Или она сама отказывалась есть. — Аврора, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Меня зовут доктор Андерсон. Я здесь, чтобы помочь тебе. Она не ответила. Продолжала раскачиваться. Я ждал. Я умею ждать — это, пожалуй, единственный навык, который у меня действительно хорошо получается. Можно сказать, я ждал всю жизнь. Ждал отца, который так и не пришёл. Ждал мать, которая всегда была занята очередным новым мужчиной. Ждал, пока моя жизнь обретёт смысл. Аврора заговорила через четыре минуты. — В моей голове живут голоса, — произнесла она. Голос был тихий, монотонный, как у заезженной пластинки. — Их много. Иногда они кричат. Иногда они поют. Сейчас они говорят: «Этот человек в костюме хочет нас убить». — Я не хочу никого убивать, — ответил я. — Я хочу поговорить. С тобой. Не с голосами. Она подняла голову и посмотрела на меня сквозь завесу волос. Глаза у неё бледно-голубые, почти бесцветные, и в них что-то плавает. Буквально плавает — взгляд не фиксируется, дрейфует, как водоросли в мутной воде. — Вы не можете говорить только со мной, — сказала она. — Я — это они. Они — это я. Когда вы говорите со мной, вы говорите со всеми нами. — Сколько вас? — Много. Я не считала. — Попробуй. Она задумалась. Раскачивание прекратилось. В тишине я слышал, как жужжат лампы, как гудит вентиляция, как где-то далеко хлопает дверь. — Шесть, — сказала она наконец. — Или семь. Сара не приходит уже неделю. Может быть, она умерла. Может быть, просто устала. Она всегда была слабой. — Кто такая Сара? — Сара — это та, которая плачет, — она снова начала раскачиваться. — Она плачет и плачет, и другие голоса кричат на неё, чтобы она заткнулась. А когда она плачет, я начинаю царапать руки. Вот здесь. Она задрала рукав робы. Я увидел предплечье — тонкое, бледное, покрытое коркой запёкшейся крови и свежими царапинами. Ногти у Авроры были грязные, обломанные, но под ними темнела кровь. Я не знал, чья это кровь — её собственная или кого-то ещё. В деле сказано: жестокое обращение с животными и нападение на одноклассников. Я вспомнил фотографии из папки — разодранные останки кошек, собака с перерезанным горлом. Я вспомнил и постарался не отвести взгляд. — Это ты сделала сегодня? — спросил я. — Нет. Это сделала Лили. Она злая. Она говорит мне делать плохие вещи. Она сказала мне убить тех кошек. Они кричали, как люди. Вы знали, что кошки кричат, как люди? — Аврора, — я наклонился вперёд, пытаясь поймать её блуждающий взгляд. — Ты понимаешь, что Лили — это не настоящий человек? Это часть тебя. Она опять перестала раскачиваться и посмотрела на меня с выражением, которое я не ожидал увидеть. Презрение. Чистое, незамутнённое презрение тринадцатилетней девочки, которая знает что-то, чего не знаю я. — Вы все так говорите, — сказала она. — Вы думаете, что голоса — это болезнь. Но это не болезнь. Это подарок. Когда я одна, со мной всегда есть кто-то ещё. А вы? Когда вы один, кто с вами? Я не ответил. Потому что не знал ответа. Или потому что знал — со мной никого никогда нет. Потом она сделала кое-что странное. Она поднесла руку ко рту и укусила себя за запястье. Сильно, до крови. Я вскочил со стула, но она уже отдёрнула руку ото рта и теперь смотрела на ранку с интересом, как смотрит ребёнок на муравья под лупой. — Смотрите, — сказала она, протягивая мне окровавленное запястье. — Это чернила. Кровь текла по её руке, капала на пол, на её серую робу. Она собрала её пальцем и начала рисовать на столе. Круги. Маленькие красные круги, один за другим. — Что ты рисуешь? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие. — Глаза, — ответила она. — Глаза тех, кого я убила. Они смотрят на меня. Постоянно смотрят, даже когда я пытаюсь заснуть. Кошки, собаки, одноклассники. Они не моргают. Я дал ей салфетку. Она не взяла. Продолжала рисовать кровью. Круги множились на столе — пять, семь, двенадцать. — Аврора, — сказал я. — Ты знаешь, из-за чего ты здесь? — Потому что Лили сказала мне сделать это, — ответила она без колебаний. — Она сказала, что животные — это шпионы. Что они докладывают обо мне Ему. — Кому «Ему»? — Тому, кто живёт под землёй, — она сказала это шёпотом, как будто сообщала мне величайший секрет. — У него нет лица, но он видит всё. Он говорит голосами. Он сказал Лили, что если я не убью их первыми, они убьют меня. — И ты поверила? — А разве у меня был выбор? Я смотрел на неё и не знал, что ответить. Она была уверена. Абсолютно, непоколебимо уверена. Для неё голоса были реальнее меня, реальнее этого кабинета, реальнее всего мира. И в каком-то извращённом смысле я её понимал. Разве у каждого из нас нет своих собственных голосов в голове? Просто мы называем их иначе — совесть, интуиция, внутренний критик. Мы просто научились их игнорировать. Когда время вышло, она встала и, не дожидаясь надзирательницы, пошла к двери. У порога обернулась. — Доктор Андерсон, — сказала она. — Вы хороший человек. Сара говорит, что вы ей нравитесь. Но Лили говорит, что вы тоже умрёте. Все умирают. Рано или поздно. — Я знаю, — ответил я. — Нет, — она покачала головой. — Вы не знаете. Вы думаете, что знаете, но вы не знаете. Смерть — это не конец. Смерть — это когда голоса затихают. Вот что такое смерть. Она ушла. 22:00 Я сижу и смотрю на стол. Кровь засохла, побурела, въелась в дерево. Круги. Глаза. Они действительно похожи на глаза. Дюжина маленьких глаз, которые смотрят на меня с поверхности стола. Я думаю о том, о чём спросила меня Аврора: «Когда вы один, кто с вами?» Никого. Со мной никого никогда нет. У меня нет голосов, нет воображаемых друзей, нет даже собаки. У меня есть мать, которая меняет мужчин, как перчатками. У меня есть отец, который всю жизнь был просто конвертом с деньгами. У меня есть Генри, который пьёт виски и просит присмотреть за женой, потому что боится, что она сходит с ума. У меня есть Шарлотта, которая смотрит на меня стальными глазами и говорит: «Здесь нельзя никого жалеть». И у меня есть этот дневник. Может быть, это и есть мой внутренний голос. Может быть, я не так уж сильно отличаюсь от Авроры Райт. Просто мой голос — это чернила на бумаге, а не голоса в голове. Или, может быть, я просто пытаюсь найти смысл там, где его нет. Завтра у меня Эйден Холл. Номер пять. Семнадцать лет, асексуален, спокоен, как удав. Состоял в банде. Совершал убийства. И при этом, если верить его делу, ни разу не проявил ни одной эмоции на допросах. Ни страха, ни злости, ни сожаления. Я читал его папку вчера вечером и не мог уснуть. Не из-за того, что он сделал. А из-за того, чего в его деле нет. Там нет мотива. Нет причины. Просто мальчик, который в какой-то момент решил, что убивать — это нормально. Или, может быть, он никогда не решал. Может быть, он просто никогда не знал, что это ненормально. Узнаю завтра.