Дневник Уильяма Андерсона

20 августа, 22:30 Сегодня я встретил человека, у которого нет ничего. Я пишу «человека», но до конца не уверен, применимо ли это слово к Эйдену Холлу. Он сидел напротив меня ровно пятьдесят минут — я засекал на часах, — и за всё это время его лицо не изменилось ни разу. Не дёрнулся мускул, не шевельнулась бровь. Только рот открывался и закрывался, когда он отвечал на вопросы, и то с минимальной амплитудой, как будто каждое слово стоило ему невероятных усилий. Не эмоциональных — физических. Как будто речь для него — это чужеродная функция, которую он освоил, но не принял. Эйден Холл. Номер пять. Семнадцать лет. Высокий, худощавый, с коротко стриженными русыми волосами и глазами цвета стали. В деле написано про участие в банде «Green Dragons», ограбления, поджоги, убийства. В самой банде состояло шесть человек, все совершеннолетние, кроме него. Он был самым младшим и, если верить протоколам допросов, самым эффективным. Надзиратель Бенджамин Джексон ввёл его в кабинет и вышел, даже не взглянув на меня. После недавнего инцидента с Софией Мартинес мы не разговариваем, только обмениваемся формальными кивками. Это меня устраивает. Эйден сел на стул, положил руки на колени и стал ждать. Он не оглядывал кабинет, не смотрел на рисунок Авы на стене, не ёрзал. Просто сидел. Как выключенный механизм. — Меня зовут доктор Андерсон, — начал я. — Я психолог. Я здесь, чтобы… — Я знаю, зачем вы здесь, — перебил он. Голос ровный, без интонаций, как у автоответчика. — Вы будете задавать вопросы о моём детстве, о моих чувствах, о том, почему я делал то, что делал. Я слышал это уже три раза. До вас был доктор Хокслэй, до него — миссис Чен, и ещё один, имени которого я не помню. Все они спрашивали одно и то же. Я отвечал. Ничего не изменилось. — Может быть, дело не в вопросах, а в ответах, — сказал я. Он не отреагировал. Я открыл его папку. Пять убийств, в которых он признался. Два — лично, три — в составе группы. В описаниях я не заметил ни особой жестокости, ни садизма, ни признаков психопатического удовольствия со стороны заключённого. Только эффективность. Он убивал, потому что так требовала поставленная ему задача. Как курьер, который доставляет посылку. — Расскажи мне о «Green Dragons», — сказал я. — Это была банда. Шесть человек. Базировались в восточной части Нашвилла. Занимались кражами, угоном мотоциклов, позже — заказными поджогами и выбиванием долгов. Лидер — человек по имени Рэй. Ему было двадцать восемь. Он сейчас отбывает пожизненное. — Как ты попал в банду? — Мне было четырнадцать. Я украл мотоцикл. Не для продажи. Просто хотел прокатиться. Рэй увидел, как я взламываю замок зажигания, и предложил работу. — Ты согласился? — Да. — Почему? Он чуть наклонил голову. Это было первое движение, которое он сделал за последние пять минут. — Потому что мне было всё равно, — сказал он. — В школе мне было всё равно. Дома мне было всё равно. А мотоциклы мне нравились. Я сделал пометку в блокноте. Мотоциклы. Это первое слово, которое он произнёс с каким-то намёком на эмоцию — даже не эмоцию, скорее тень заинтересованности. — Расскажи о мотоциклах. И тут произошло нечто странное. Эйден Холл чуть выпрямился. Его пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжались. Зрачки расширились — едва заметно, но я увидел. — У меня был «Harley-Davidson», — сказал он. — 1998 года. Спортивная серия. Я восстановил его сам, из трёх разбитых корпусов. Двигатель пришлось перебирать четыре раза, прежде чем он завёлся. Но когда он завёлся… — он замолчал. Впервые. — Что ты почувствовал, когда он завёлся? Он посмотрел на меня. Стальные глаза, пустые и холодные. Но где-то глубоко, на самом дне, что-то дрогнуло. — Ничего, — ответил он. — Я просто понял, что он работает исправно. Я отложил ручку. — Эйден, я прочитал твои показания по поводу одной из жертв. Ты убил человека по имени Дэниэл Кроуфорд. Выстрел в голову. Ты описал это в протоколе как «устранение препятствия». Ты понимаешь, что это был живой человек? — Понимаю. — И ты ничего не почувствовал? — Нет. — Совсем? — Совсем, — повторил он. — Он стоял у двери. Он не должен был там стоять. Я сделал то, что должен был сделать. Я смотрел на него и пытался понять. В университете нам рассказывали о социопатах — о людях, лишённых эмпатии, неспособных к эмоциональному резонансу. Но одно дело — читать о них в учебниках, и совсем другое — сидеть напротив живого воплощения этого диагноза. Эйден Холл не был злым. Он не был жестоким. Он был… отсутствующим. Как будто внутри его грудной клетки находилось не сердце, а функция. — Твоя семья, — сказал я. — В деле указано, что ты из многодетной семьи. Семь детей. Мать работала на двух работах. Отец? — Отец ушёл, когда мне было шесть. Я его не помню. — Ты скучал по нему? — Я не знаю, что значит «скучать». — А по матери? По братьям и сёстрам? Ты скучаешь по ним сейчас? Он задумался. Я буквально видел, как перемещаются в его голове мысли — как алгоритм, перебирающий варианты ответов. — Я понимаю, что должен ответить «да», — сказал он наконец. — Потому что все люди скучают по своим семьям. Но я не уверен, что понимаю, что это значит на самом деле. Я закрыл папку. Мы говорили ещё полчаса — о его детстве, о школе, о банде. Он отвечал на все вопросы, подробно и бесстрастно. Он не скрывал ничего, потому что ему было нечего скрывать. Стыд, страх, раскаяние — этих понятий в его вселенной просто не существовало. Он знал, что убивать — это «плохо» по закону. Он знал, что за это сажают в тюрьму. Но он не понимал, почему это плохо. Как человек, который родился дальтоником и знает, что трава зелёная, только потому что ему так сказали. В конце сессии я спросил его о том, что не давало мне покоя с момента прочтения его дела. — Эйден, в твоей медицинской карте указано, что ты асексуален. Это правда? — Да. — Ты никогда не испытывал влечения? Ни к кому? — Нет. — И тебе никогда не было интересно? Даже из любопытства? — Я пробовал, — сказал он ровно. — В пятнадцать лет. С девушкой из банды. Это было… как чистка зубов после приёма пищи. Механическое действие. Я не понял, зачем это нужно. Я кивнул. Внутри у меня что-то сжалось — не отвращение, нет. Профессиональный интерес вперемешку с чем-то более глубоким. Я привык работать с пациентами через их желания. Либидо, подавленные импульсы, сексуальные травмы, неудовлетворённые потребности — это был мой инструментарий. Я знал, как заходить через эти двери. А здесь дверей не было. Передо мной сидел человек, у которого отсутствовала целая плоскость человеческого опыта. Не подавленная — просто отсутствующая. Когда он ушёл, я долго сидел и смотрел на закрытую дверь. Я думал о том, что общество называет «злом». Мы представляем зло как что-то активное, кричащее, наслаждающееся чужим страданием. Как Элизабет Хилл с её рассисткими высказываниями. Как Бенджамин Джексон с его садистским обращением с заключёнными. Но Эйден Холл — это соверенно другое зло. Его зло пассивно. Оно не наслаждается, не ненавидит, не мстит. Оно просто функционирует. И от этого мне страшнее всего. 22:50 Я думаю об отце. Снова. Это становится навязчивой идеей. Может быть, потому что Эйден сказал: «Отец ушёл, когда мне было шесть. Я его не помню». Мой отец тоже ушёл. Только он ушёл иначе — оставшись. Он был где-то там, в неизвестном мне мире, и раз в месяц присылал конверт с деньгами. Как будто содержание было единственным, что он мог мне дать. Может быть, поэтому я стал психологом. Я пытаюсь понять людей, у которых не было родителей, потому что у меня самого его не было отца. Я смотрю на Эйдена Холла, Аврору Райт, Джексона Уолкера и вижу одну и ту же дыру в форме человека. Дыру, которую должен был заполнить кто-то большой и надёжный, но вместо этого там зияет пустота. И каждый из них заполняет её как может: голосами, кровью, дохлыми лягушками. Или не заполняет вообще. Завтра у меня Мэттью Робинсон. Номер шесть. Отличник, осуждённый за нападение — защищался от насильников, но суд не поверил. Я читал его дело и чувствовал что-то похожее на гнев. Впервые за эту неделю — настоящий, жгучий гнев на систему, которая сажает ребёнка за самооборону. Посмотрим, что останется от этого гнева после нашей встречи. Здесь, в этом здании, всё меняется. Даже собственные чувства перестают быть тем, на что можно надеятся.