Дневник Уильяма Андерсона

21 августа, 23:10 Мэттью Робинсон умнее меня. Я не люблю это признавать, но после сегодняшней сессии вынужден. Ему семнадцать лет, он сидит в серой робе с номером шесть, пришитым в районе грудной клетки , и он решил в уме дифференциальное уравнение, пока я пытался сформулировать простой вопрос о его отношениях с матерью. — Доктор Андерсон, — сказал он, когда я в третий раз запнулся на полуслове. — Вы хотите спросить, не чувствую ли я себя виноватым. Ответ: нет. Следующий вопрос. Он сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня с выражением вежливого превосходства. Не агрессивного, нет. Скорее снисходительного. Как университетский профессор, которому приходится объяснять азы нерадивому студенту. Мэттью Робинсон. Номер шесть. Семнадцать лет. Отличник, математический гений, гомосексуален. Осуждён за тяжкое нападение с использованием холодного оружия. В деле сказано: двое взрослых мужчин пытались изнасиловать его в переулке. У него был с собой перочинный нож — маленький, складной, с лезвием в два дюйма. Он нанёс обоим множественные ранения. Один из нападавших лишился селезёнки. Второй остался парализованным ниже пояса — нож задел спинной мозг. Суд не признал самооборону. Слишком много ударов, точно рассчитанных, хладнокровных. Адвокат Мэттью пытался доказать, что он был в состоянии аффекта. Но когда присяжные увидели этого худого, спокойного мальчика с манерами выпускника частной школы, они не поверили. Мальчик, который говорит как профессор, не мог испугаться до такой степени, чтобы искромсать до полусмерти двух здоровых мужиков. Значит, он хотел их убить. Значит, он виновен. Вчера я читал судебный протокол и чувствовал, как во мне закипает гнев. А сегодня, сидя напротив Мэттью, я понял: присяжные не ошиблись. Он действительно хотел убить насильников. Но это ничего не меняет. — Расскажи мне о том вечере, — попросил я, открывая папку скорее для вида. Я уже знал детали наизусть. — Вы хотите услышать версию из протокола или ту, что была на самом деле? — спросил он, чуть приподняв бровь. — Ту, что была на самом деле. Он кивнул — коротко, деловито, как будто я только что выбрал правильный вариант ответа на вопрос в тесте. — Я возвращался из библиотеки. Было около одиннадцати вечера. Я задержался, потому что готовился к олимпиаде по математике и потерял счёт времени. Решил срезать через переулок за церковью Святого Патрика. Там не горел фонарь, но я знал дорогу. Когда я услышал шаги за спиной, было уже поздно. — Ты испугался? — Первые три секунды — да, — признался он. — У меня подскочил пульс до ста двадцати, судя по ощущениям, и адреналин выбросился в кровь. Но потом я начал считать. — Считать? — Углы. Расстояния. Массу тел. Первый нападавший — я назвал его Объект А — был выше меня примерно на пятнадцать сантиметров и тяжелее на тридцать-сорок килограммов. Центр тяжести смещён вверх, значит, он уязвим для удара в колено. Второй, Объект Б, — ниже, коренастее, центр тяжести ниже, но у него была травмирована правая рука, я заметил это по тому, как он её держал. Вероятно, перелом запястья в прошлом. Я учёл все переменные, достал нож и начал действовать. Он рассказывал это ровным голосом, без хвастовства и без смущения. Как лектор на кафедре. — Ты понимаешь, что это звучит не как самооборона? — спросил я. — Я знаю, — ответил он. — Именно поэтому меня посадили. Общество хочет, чтобы жертва была испуганной, слабой и беспомощной. Если жертва умна и эффективна, она перестаёт быть жертвой в глазах общества. Она становится угрозой. — Но ты действительно был жертвой. Они пытались тебя изнасиловать. — Да. Они порвали мою рубашку, прижали меня к стене и сказали, что «вылечат меня от педиковской заразы». Это их точные слова. У меня хорошая память на подобные высказывания, — он поправил очки. Обычные очки, тонкая оправа, их ему выдали здесь, прошлые разбили при аресте. — Я знал, что если я не сделаю ничего, они меня изнасилуют и, возможно, убьют. Если я окажу минимальное сопротивление — например, ударю в пах и попытаюсь убежать — они меня догонят и изобьют до смерти. Оставался только один вариант: сделать так, чтобы они не смогли меня преследовать. — Ты целился в позвоночник? — Я целился в спинной мозг, — поправил он. — Это была самая логичная цель. Достаточно одного точного удара в межпозвонковое пространство L2-L3, и противник теряет подвижность нижних конечностей. У меня была примерно по одной секунде на каждый удар, и я использовал это время с максимальной эффективностью. Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него. Семнадцать лет. Тощий отличник в очках. И он только что, с хирургической точностью, объяснил мне, как вывел из строя двух взрослых мужчин. — Ты когда-нибудь жалел о том, что сделал? — спросил я. Он задумался. Не для вида — он действительно задумался, просчитывая ответ, как уравнение. — Я жалею о том, что оказался в том переулке, — сказал он наконец. — Я жалею о том, что эти мужчины решили напасть на меня. Я жалею о том, что общество, вместо того чтобы защитить меня, решило запереть меня здесь. Но я не жалею о том, что искалечил их. Это была правильная стратегия. — Стратегия, — повторил я. — Ты говоришь об этом как о шахматной партии. — А разве жизнь — не шахматная партия? — он чуть улыбнулся, впервые за сессию. — Просто большинство людей не умеют играть. Они двигают фигуры наугад и удивляются, когда проигрывают. А я умею играть. И я не проиграл. — Ты сидишь в центре для несовершеннолетних преступников. — Это временная позиция, — сказал он спокойно. — Мне семнадцать. Когда мне исполнится восемнадцать, меня переведут во взрослую тюрьму, но я подам апелляцию и, учитывая обстоятельства, имею неплохие шансы на пересмотр дела. Через пять-семь лет я выйду и поступлю в MIT. Или в Caltech. Математические способности не имеют срока давности. Я смотрел на него и думал: вот он, единственный пациент в этом центре, у которого есть реальный план. Не безумная фантазия, не бессмысленые мечтания, а план — просчитанный, логичный, достижимый. И при этом именно этот пациент кажется мне самым чуждым из всех. Даже более чуждым, чем Эйден Холл. Потому что Эйден просто не чувствует, а Мэттью чувствует, но выбирает не чувствовать. Он превратил свою жизнь в уравнение, которое нужно решить, и эмоции — это просто переменные, которые мешают вычислениям. — Мэттью, — сказал я, когда сессия подходила к концу. — Ты сказал, что в первые три секунды ты испугался. Что было потом? Со страхом? Он прошёл? Он снял очки, протёр их краем робы и снова надел. — Страх — это реакция на неопределённость, — сказал он. — Когда я просчитал углы, расстояния и последовательность действий, неопределённость исчезла. Вместе с ней исчез и страх. Осталась только математика. — И ты убил бы их, если бы пришлось? — Я не убил их, — он пожал плечами. — Я просто сделал так, чтобы они больше никогда никого не тронули. Желательно — меня. Когда он ушёл, я долго сидел в тишине. Потом встал и подошёл к рисунку Авы на стене. Японский сад, мостик, труп в ручье. Сегодня он показался мне почти уютным. По крайней мере, в нём была какая-то извращённая красота. В математике Мэттью красоты не было. Только точный холодный расчёт. Я думаю о присяжных, которые осудили его. Я понимаю их. Когда на скамье подсудимых сидит испуганный, плачущий ребёнок, легко сказать: «Он защищался». Но когда сидит хладнокровный, спокойный юноша, обясняющий, как он рассчитал угол удара в позвоночник, — это пугает. Это пугает не потому, что он опасен, а потому что он непонятен. Общество боится непонятного больше, чем жестокого. Мы прощаем преступления, совершённые в ярости, потому что ярость нам знакома. Но холодный расчёт — нет. 23:40 Завтра у меня сессия с Элианой Скотт, номер тридцать восемь. Поджигательница. В деле сказано: сожгла несколько домов и собственную школу, устроив пожар в женском туалете. Я читал её характеристику: «крикливая, неуравновешенная, склонная к истерикам». Полная противоположность Мэттью. И, честно говоря, я рад. После двух сессий с Эйденом и Мэттью — людьми, которые не чувствуют или не позволяют себе чувствовать, — я хочу увидеть кого-то, кто чувствует слишком много. Даже если это чувство — пиромания. Хотя, зная это место, я, вероятно, пожалею об этом желании завтра к полудню.