Дневник Уильяма Андерсона

22 августа, 21:15 Я ошибался. Вчера я написал, что хочу увидеть кого-то, кто чувствует слишком много. Сегодня я увидел такого человека. И теперь я хочу отмотать время назад и ударить себя — того наивного идиота, который вчера вечером сидел за этим столом и думал, что эмоции лучше, чем их отсутствие. Элиана Скотт — это пожар. Не метафорически. Буквально. Её привели в десять утра, но я услышал её задолго до того, как она вошла в кабинет. Крик, топот, грохот — она спорила с надзирательницей Изабеллой Мартин о чём-то, что я не мог разобрать через дверь. Когда дверь открылась, Элиана влетела в кабинет, как снаряд, и сразу начала говорить. Не поздоровалась, не села, просто встала посреди комнаты и выдала мне пятиминутный монолог о том, что её права нарушают, что завтрак был отвратительным, что её соседка по камере храпит и что она требует немедленно перевести её в другое крыло. Я смотрел на неё и пытался уследить за потоком сознания. Элиана Скотт — пятнадцать лет, рыжие волосы, которые она, видимо, постоянно теребит (сейчас они торчали во все стороны), веснушки на носу и рот, который, кажется, вообще не закрывается. Номер тридцать восемь. В деле сказано: поджоги. Несколько домов. Школа. Пожар в женском туалете. — Мисс Скотт, — сказал я, когда она сделала паузу, чтобы вдохнуть. — Пожалуйста, сядьте. Она села — точнее, рухнула на стул так, как будто ноги у неё подкосились. И тут же заговорила снова: — Вы новый психолог, да? Доктор Хокслэй уволился. Я знала, что он уволится, он всегда смотрел на меня так, будто я сейчас взорвусь, но я не взрываюсь, я просто громкая, это другое. Моя мама тоже всегда говорила, что я слишком громкая. Она говорила: «Элиана, ты слишком громкая, ты меня утомляешь, иди покричи во дворе». И я шла во двор и кричала, и соседи жаловались, а однажды даже вызвали полицию, но это было ещё до всего. До пожара. Ну, первого пожара. Их было несколько, вы знаете, да? У вас же есть моё дело? Я открыл папку, просто чтобы дать себе секунду передышки. — Да, Элиана, у меня есть твоё дело. Расскажи мне о первом пожаре. Она замолчала. Это было так неожиданно, что я поднял глаза от бумаг. Она сидела и смотрела на свои руки. Они были маленькие, с обкусанными ногтями, и на тыльной стороне правой ладони я заметил шрам. Старый, побелевший, длиной в несколько дюймов. — Первый пожар был случайным, — сказала она тихо. Совсем другим голосом. Не громким, не крикливым. Тихим, маленьким. — Мне было одиннадцать. Я играла со спичками в подвале. У нас был старый диван, который мама хотела выбросить, и я подожгла обивку. Просто так. Просто чтобы посмотреть, что будет. — И что было? Она подняла глаза. В них что-то плясало. Я не сразу понял, что это отражение лампы — или мне показалось, что это отражение. На самом деле это было что-то внутри неё. — Было красиво, — сказала она. — Огонь полз по дивану, как что-то живое. Как зверь. Я никогда не видела ничего красивее. Я смотрела и смотрела, и даже когда дым полностью заполнил подвал, я всё равно не могла уйти. Меня вытащил сосед. Он кричал на меня, а я смотрела на дом и думала: «Горит. Он горит. И это сделала я». Я слушал и делал пометки. В теории пиромании есть классические признаки: начало в детстве, триггеры в виде стресса или травмы, фиксация на виде огня. Но что-то в её голосе меня насторожило. Это была не просто фиксация. Это было нечто более глубокое. — Элиана, — сказал я. — В твоём деле написано, что ты сожгла школу. Не случайно. Ты устроила пожар в женском туалете. Ты понимала, что в школе были люди? Она улыбнулась. Улыбка была не злой, не саркастичной. Мечтательной. — Да. В школе было триста сорок два человека. Я знала расписание. Я знала, что во время большой перемены в туалете на втором этаже никого не бывает, потому что все идут в столовую. Я не хотела никого убивать. Я просто хотела, чтобы всё красиво горело. — Но ты подожгла ещё и дома. Несколько домов. Один из них был жилым. Улыбка исчезла. — Я знаю, — сказала она. — Там жила миссис Коллинз. Старая женщина, она давала мне конфеты на Хэллоуин. Я не знала, что она дома. Правда не знала. Я думала, она уехала к сестре в Мемфис, она всегда уезжала по вторникам. Но в тот вторник она не уехала. — Она погибла? Элиана покачала головой. — Пожарные вытащили её. Она лежала в больнице два месяца. Она так и не узнала, что это я. Наверное, до сих пор думает, что это проводка замкнула. Она замолчала и снова уставилась на свои руки. Шрам на правой ладони блестел в свете лампы. Я вспомнил рисунок Авы на стене — труп в ручье, прекрасный и чудовищный. Эти дети создавали красоту из разрушения, каждый по-своему. Ава — из смерти. Элиана — из огня. — Ты сказала, что первый пожар был случайным. А второй? Она подняла голову. В её глазах снова заплясало то странное пламя. — Второй — нет. Второй я устроила специально. Потому что я хотела почувствовать это. — Что «это»? — Запах, — она сказала это шёпотом, почти интимно. — Когда горит старый дом, он пахнет пылью, деревом и краской. Когда горит школа, она пахнет пластиком, бумагой и чем-то кислым — наверное, чистящими средствами. А когда горит человек — он пахнет по-другому. Сладко. Как жжёный сахар. Я почувствовал, как холод пробежал по позвоночнику. — Ты говоришь о миссис Коллинз? — Нет, — она покачала головой. — Она не горела. Она просто надышалась дымом. Я говорю о человеке, который горел по-настоящему. В деле не было других жертв. Я перелистал страницы. — Кто? — Мой одноклассник, — сказала она, и в её голосе не было ни раскаяния, ни ужаса. Только что-то похожее на ностальгию. — Его звали Тайлер. Он зашёл в туалет, когда я уже разлила бензин. Я сказала ему уходить, но он не послушал. Он сказал, что я сумасшедшая, и попытался схватить меня за руку. Я толкнула его, он упал, и огонь… я не планировала, правда. Но когда это случилось, я не убежала. Я стояла и смотрела. И нюхала. Она поднесла руку к лицу и вдохнула — глубоко, с закрытыми глазами, как будто пытаясь воспроизвести запах по памяти. — Это лучшее, что я когда-либо чувствовала. Лучше секса, наверное. Хотя я не пробовала секс. Но вряд ли он может быть лучше. Я закрыл папку. Мои руки дрожали — я надеялся, что она не замечает. — Элиана, — сказал я, стараясь сохранить профессиональный тон. — Ты понимаешь, что ты говоришь? — Да, — она открыла глаза и посмотрела на меня ясным, абсолютно спокойным взглядом. — Я говорю правду. Вы же просили правду. Или вы, как доктор Хокслэй, хотите, чтобы я говорила то, что положено? Что я раскаиваюсь, что я сожалею, что я больше никогда не буду творить подобное? — А ты раскаиваешься? Она задумалась. Не притворялась — действительно задумалась, как будто вопрос был новым и интересным. — Я раскаиваюсь, что Тайлер умер, — сказала она наконец. — Он был придурком, но он не заслужил гореть заживо. Но я не раскаиваюсь, что подожгла школу. И дома. И церковь в прошлом году, про которую вам, кажется, не рассказывали. — Церковь? — Это было ночью... Она была пустая, — быстро добавила Элиана. — Я проверила. Я не хотела никого убивать. Я просто хотела посмотреть, как горит крест. В этот момент что-то в ней переключилось. Она вдруг вскочила со стула, и её голос снова стал громким, пронзительным, как в начале сессии. — Почему вы на меня так смотрите?! Как будто я монстр! Я не монстр! Монстры — это те, кто убивает ради удовольствия! Я не убиваю ради удовольствия, я просто хочу, чтобы всё красиво горело! Это другое! Это совсем другое! — Элиана, сядь. — Не указывайте мне, что делать! — она начала расхаживать по кабинету, теребя волосы обеими руками. — Вы все одинаковые! Вы думаете, что если я люблю огонь, значит, я сумасшедшая! Но это не сумасшествие! Это искусство! Огонь — это искусство! Вы видели, как горит старый дуб? Вы видели, как пламя обнимает ветки, как листья становятся красными, оранжевыми, золотыми, а потом чёрными? Это красиво! Это самое красивое, что есть в мире! А вы хотите запереть меня здесь и сделать нормальной! Она остановилась перед рисунком Авы на стене. Японский сад с трупом в ручье. Она уставилась на него, и её лицо изменилось — гнев ушёл, сменился восхищением. — Это кто нарисовал? — Ава Гарсия. — Ава, — повторила она мечтательно. — Я знаю её. Она убила свою кузину. Она классная. Можно мне тоже порисовать? Я не умею рисовать так красиво, как она, но я могу нарисовать огонь. Огонь — это легко. Просто жёлтые и красные линии. — Элиана, — сказал я мягко. — Ты сказала, что не хочешь никого убивать. Но многие люди погибли в том пожаре. Тайлер погиб. Ты понимаешь, что это неправильно? Она повернулась ко мне. Её лицо было мокрым — слёзы текли по щекам, но она не всхлипывала, не кривилась. Слёзы просто текли, как будто тело реагировало на что-то, до чего сознание ещё не дошло. — Я понимаю, — сказала она тихо. — Я всё понимаю. Но это ничего не меняет. Понимание ничего не меняет. Вы же сами это знаете, доктор Андерсон. Вы здесь уже неделю. Вы уже поняли, что понимание ничего не меняет. Я не ответил. Потому что она была права. Когда сессия закончилась и надзирательница увела Элиану — всё ещё плачущую, всё ещё кричащую что-то о несправедливости, — я открыл окно. Хотя оно выходит во внутренний двор и там нет ничего, кроме бетона. Но мне нужно было впустить воздух. Мне казалось, что в кабинете пахнет дымом. 21:40 Я перечитал то, что написал, и понимаю: я не передал и половины. Элиана Скотт — это стихийное бедствие в теле пятнадцатилетней девочки. Она говорит о поджогах так, как другие говорят о первой любви. Она не психопатка — психопаты не плачут. Она не безумна — безумие непоследовательно, а в ней есть своя, извращённая, но последовательная логика. Огонь — это искусство. Огонь — это контроль. Огонь превращает обычный мир в нечто яркое, живое, а потом — в пепел. Я думаю о том, что она сказала напоследок. «Понимание ничего не меняет». За неделю работы в этом центре я услышал больше правды, чем за десять лет практики в Вегасе. Мои тамошние клиенты приходили ко мне с экзистенциальными кризисами, с депрессией, с тревожностью. Они говорили: «Я не знаю, кто я». Но эти дети — они точно знают, кто они. Джексон знает, что он хочет умереть. Ава знает, что она создаёт красоту из смерти. Эйден знает, что он ничего не чувствует. Элиана знает, что она хочет, чтобы весь мир горел. Их проблема не в том, что они себя не понимают. Их проблема в том, что они себя понимают слишком хорошо. И то, что они понимают, — это то, с чем общество не может примириться. Завтра у меня первый выходной за неделю. Шарлотта предложила съездить куда-нибудь за город — говорит, ей нужно проветриться. Генри, судя по всему, останется дома с Миу. Я согласился. Может быть, за городом я перестану чувствовать запах гари. Хотя теперь мне кажется, что он въелся в мою одежду, в волосы, в саму обложку этого дневника. И ещё кое-что. Когда Элиана выходила, она повернулась в дверях и сказала: — Доктор Андерсон, у вас красивые глаза. Как угли. Я до сих пор не знаю, был это комплимент или угроза. Впрочем, в этом заведении это всегда означает и то и другое.