Дневник Уильяма Андерсона

23 августа, 23:50 Сегодня я узнал, почему Шарлотта не стала стоматологом. Мы провели вместе почти двенадцать часов, и бо́льшую часть этого времени она была той Шарлоттой, которую я помнил с университета: смешливой, колкой, немного циничной, но по-хорошему. А потом наступила ночь, и всё изменилось. Утро началось с того, что она постучала в дверь моей квартиры в восемь утра — на час раньше, чем мы договаривались. — Поехали, — сказала она вместо приветствия. — Я взяла кофе и сэндвичи. У меня всего один выходной в две недели, и я не собираюсь тратить его на то, чтобы ждать, пока ты нагладишь свою рубашку. Я не гладил рубашку. Я вообще последние три дня хожу в мятой — гладить негде, а химчистка в этом районе, судя по всему, обанкротилась ещё в девяностых. Но спорить я не стал. Мы сели в её машину — старый, но ухоженный «Ford» с детским креслом на заднем сиденье, — и выехали из города. Нашвилл остался позади, сменившись предместьями, потом — полями, потом — лесом. Шарлотта вела молча, одной рукой, другой держа стаканчик с кофе. Я смотрел в окно и думал о том, как давно я не видел настоящих деревьев. В Лас-Вегасе деревья — это декорации, посаженные ровными рядами вдоль бульваров. Здесь они росли как хотели, сплетаясь ветвями над дорогой, и утреннее солнце просачивалось сквозь листву жёлтыми пятнами. — Куда мы едем? — спросил я наконец. — К озеру, — ответила она. — Раднер-Лейк. Там тихо. Она не сказала «красиво» или «спокойно». Она сказала «тихо». И по тому, как она это произнесла, я понял: тишина для неё — это роскошь. Может быть, единственная доступная. Озеро действительно было тихим. Небольшое, окружённое лесом, с деревянным пирсом, который давно не ремонтировали. Мы сели на край пирса, свесили ноги и ели сэндвичи, запивая их уже остывшим кофе. Шарлотта рассказывала о центре — о новых правилах безопасности после бунта трёхлетней давности, о нехватке персонала, о вечных проверках из окружного управления. Я рассказывал о своих пациентах — осторожно, почти не называя имён, но с деталями, которые, как мне казалось, она поймёт. — Джексон Уолкер украл у меня ручку, — сказал я. — Прямо во время сессии. Я чувствовал себя идиотом. — Он украл не ручку, — ответила Шарлотта, глядя на воду. — Он украл твоё внимание. Это его способ убедиться, что он для тебя что-то значит. Если ты заметил пропажу — значит, ты о нём думал. Если не заметил — значит, он для тебя пустое место. Это беспроигрышная стратегия. Я посмотрел на неё. — Ты говоришь о нём как о клиническом случае. — Потому что это и есть клинический случай. Как и все они, — она бросила кусочек хлеба в воду, и рыбы тут же засуетились, поднимая рябь. — Ты думаешь, я не пыталась их понять? Я пыталась. Первые два года я пыталась понять каждого из них. Читала их дела, искала причины, строила гипотезы. А потом я поняла: понимание не помогает. Оно ничего не меняет. — Ты говоришь как Элиана Скотт. — Кто? — Номер тридцать восемь. Поджигательница. Она сказала мне то же самое: «Понимание ничего не меняет». Шарлотта усмехнулась. — Умная девочка. Большинство людей живут в иллюзии, что если что-то понять, то это можно исправить. Но некоторые вещи сломаны навсегда. Можно только научиться жить с пониманием этого. Я хотел спросить, о ком она говорит — о заключённых или о себе, — но промолчал. Солнце поднялось выше, и вода стала золотой. Мы сидели на пирсе, как сидели когда-то на скамейке в университетском дворе, и на мгновение мне показалось, что ничего не изменилось. Что мы всё те же — двадцатилетние студенты, у которых вся жизнь впереди, и стоматология, и психология, и всё, о чём мы мечтали. А потом Шарлотта сказала: — Мне нужно заехать в центр. Забрать кое-какие бумаги. Это займёт десять минут. Ты со мной? И мгновение закончилось. Мы вернулись в город к вечеру. Шарлотта припарковалась у служебного входа «Youth Development Facility», и мы вошли внутрь. В здании было пусто — только слышались шаги ночной смены где-то в другом крыле. Лампы жужжали свою бесконечную песню. — Подожди здесь, — сказала она, исчезая в административном крыле. Я стоял в коридоре и смотрел по сторонам. В дневное время здесь всегда шумно: крики, шаги, хлопанье дверей. А ночью это место похоже на склеп. Бетон, сталь, жужжание. И запах. Тот же запах, что и в первый день, — хлорка, пот и что-то кислое. Прошло десять минут. Пятнадцать. Шарлотта не возвращалась. Я пошёл её искать. Коридоры в этом здании устроены хитро — административное крыло соединяется с основным корпусом через серию переходов и лестниц. Я свернул не туда, потом ещё раз не туда и оказался в части здания, которую не видел раньше. Подвальный уровень. Здесь было более прохладно, и лампы гудели громче, как будто им было тяжелее бороться с темнотой. И тут я услышал музыку. Пианино. Мелодия доносился из-за приоткрытой двери в конце коридора. Я подошёл ближе. На двери висела табличка: «Рекреационный зал. Не использовать после 21:00». Но часы показывали почти девять, и кто-то явно нарушал правило. Я заглянул внутрь. Это был старый рекреационный зал, которым, судя по всему, давно не пользовались. Сложенные в углу стулья, сломанный стол для настольного тенниса, пыльные книжные полки. И старое пианино в центре. Настоящее, деревянное, с пожелтевшими клавишами и царапинами на крышке. За ним сидела Шарлотта. Она играла. Я не узнал мелодию — что-то классическое, минорное, сложное. Её пальцы летали по клавишам, и в этом движении было что-то отчаянное, почти яростное. Музыка то взлетала, то падала, и в ней не было гармонии — лишь диссонанс, борьба звуков, которые не хотели сливаться в аккорды. А потом я увидел её лицо. Она плакала. Слёзы текли по её щекам, капали на клавиши, но она продолжала играть, не смахивая их, не замечая. Она смотрела прямо перед собой — на стену, на что-то, что видела только она. Я тихо вошёл и сел на один из пыльных стульев у стены. Она не заметила — или сделала вид, что не заметила. Мелодия продолжалась ещё несколько минут, становясь всё более хаотичной, всё более громкой, а потом резко оборвалась на одной диссонирующей ноте. Повисла тишина. — Я хотела стать стоматологом, — сказала Шарлотта, не оборачиваясь. — Ты знаешь почему? — Ты говорила, что хочешь делать людей счастливыми, — ответил я. — Чтобы они улыбались. — Да. Улыбались, — она провела пальцем по клавише, извлекая одинокий, печальный звук. — Я хотела, чтобы люди улыбались. Я думала, что если у них будут красивые зубы, они будут улыбаться чаще. Это так глупо. — Это не глупо. — Глупо, — она повернулась ко мне. Глаза у неё были красные, но уже сухие. — Потому что люди не улыбаются не из-за красивых зубов. Они не улыбаются, потому что у них внутри пустота. Потому что жизнь — это дерьмо. Потому что всё, что мы делаем, — это пытаемся замаскировать эту пустоту. А я хотела маскировать её пломбами и брекетами. Она встала из-за пианино и подошла к книжным полкам. Достала какую-то папку — старую, запылённую, с надписью «Дело № 0. Архив». — Помнишь, я как-то невзначай говорила тебе про парня, который повесился здесь десять лет назад? — спросила она. — Да. — Я нашла его дело через неделю после того, как устроилась сюда. Его звали Кристофер. Ему было пятнадцать. Он убил своего отчима — забил молотком. Отчим насиловал его младшую сестру. Кристофер взял вину на себя, чтобы сестру не тронули. А потом, через полгода в этом центре, он повесился на собственной простыне. Она протянула мне папку. Я открыл её. Пожелтевшие страницы, машинописный текст, фотографии. Мальчик с худым лицом и грустными глазами. Я узнал этот взгляд. Я видел его у Джексона, у Авроры, у Мэттью. — Почему он повесился? — спросил я. — Потому что надзиратели избили его до полусмерти за то, что он отказался заниматься с ними оральным сексом, — сказала Шарлотта ровным голосом. — Один из них сейчас в тюрьме, другой просто уволился. А третий работает здесь до сих пор. — Кто? — Бенджамин Джексон. У меня перехватило дыхание. — Ты знала это, когда нанимала меня? — Знала. — И ты молчала? — А что я должна была сказать? — она посмотрела на меня в упор, и в её глазах снова был тот стальной блеск, который я видел в первый день. — «Добро пожаловать в наш центр, Уильям, наш главный надзиратель — садист и, возможно, убийца»? Это ничего бы не изменило. Джексона покрывает администрация округа. У него есть связи. Он неприкасаем. — Зачем тогда ты здесь работаешь? — спросил я. — Если ты знаешь, что система давно прогнила, зачем ты здесь? Она долго молчала. Смотрела на пианино, на пыльные клавиши, на свои руки. — Потому что я пытаюсь сделать так, чтобы это не повторилось, — сказала она наконец. — Каждый день. Каждую смену. Я не могу исправить систему. Но я могу быть здесь и следить, чтобы такие, как Джексон, не переступали черту. Или хотя бы платили за это. — Он не поплатился. — Поплатился, — она усмехнулась. — Просто не так, как ты думаешь. Я хотел спросить, что она имеет в виду, но Шарлотта уже отвернулась. Подошла к пианино, закрыла крышку, провела ладонью по пыльному дереву. — Я прихожу сюда раз в неделю, — сказала она. — Ночью, когда никого нет. Играю. Плачу. Это моя терапия. Работает лучше, чем сессия с самым лучшим психологом штата. — Если тебе нужно с кем-то поговорить, то я всегда рядом... — Ты — для них, — она кивнула в сторону стен, за которыми спали в своих камерах заключённые. — А у меня — пианино. Мы вышли из центра в полной тишине. Сели в машину. Шарлотта завела двигатель, но не трогалась с места. — Есть одна вещь, которую я тебе не рассказала, — сказала она тихо. — О том, почему я ушла с факультета стоматологии. Я ждал. — На первом курсе, — начала она, глядя прямо перед собой на тёмную парковку, — один парень со старшего курса попытался меня изнасиловать. Мы были на вечеринке. Я отказала ему. Он решил, что моё «нет» — это часть игры. Затащил меня в ванную. Я отбилась. — Шарлотта… — Я отбилась, — повторила она с нажимом. — Я сломала ему челюсть в трёх местах. Врачи говорили, что он не сможет нормально жевать несколько месяцев. Суд меня оправдал — была видеозапись с камеры в коридоре, там было слышно, как я кричала. Но когда я сидела в зале суда и смотрела на него — на человека, который пытался меня сломать, — я поняла, что не хочу лечить зубы. Я хочу быть там, где люди не притворяются. Где они такие, какие есть. Где зло видно невооружённым глазом. И ты знаешь что? — Что? — Я нашла это место, — она повернулась ко мне и улыбнулась. Улыбка была страшной. — Я нашла место, где никто не притворяется. Мои заключённые — убийцы, насильники, поджигатели. Но они честнее, чем любой человек, которого я встречала в нормальной жизни. Они не прячутся за улыбками. Они показывают свои зубы. Она нажала на газ, и машина выехала с парковки. Мы ехали через ночной Нашвилл, и я смотрел на неё — на женщину, которую знал больше десяти лет и которую, оказывается, не знал совсем. 00:15 Я дома. Сижу на кухне, пишу это и пытаюсь уложить в голове всё, что случилось за день. Шарлотта убила бы того парня, если бы понадобилось. Я понял это сегодня. Она сломала ему челюсть в трёх местах — и это был не предел. Она остановилась только потому, что на той вечеринке были и другие люди. Если бы их не было, она, возможно, убила бы его голыми руками. И теперь она работает в центре для малолетних преступников. Говорит, что хочет защищать их. Но от кого? От системы? От таких, как Бенджамин Джексон? Или от самих себя? Я думаю о деле № 0, которое до сих пор лежит у меня в портфеле. Кристофер, пятнадцать лет, повесился на простыне. Бенджамин Джексон, возможно, приложил к этому руку. Шарлотта знает об этом. И молчит. Она сказала: «Он поплатился. Просто не так, как ты думаешь». Что это значит? Она что-то сделала? Или она что-то планирует сделать? Я не знаю. Но одно я знаю точно: женщина, которая играла сегодня на пианино в подвале, — это не та Шарлотта, которую я помню. Та Шарлотта была добрая, смешливая, мечтала о стоматологии. Эта Шарлотта — сталь и пепел. Она смотрит на мир глазами человека, который видел слишком много и перестал надеяться. И всё же она плачет. Когда думает, что никто не видит. Может быть, в этом и есть разница между ней и моими пациентами. Они не плачут. Джексон шутит. Ава рисует. Эйден молчит. А Шарлотта плачет — раз в неделю, в подвале, под диссонирующую мелодию, которую никто не слышит. Или, может быть, разница в том, что она всё ещё здесь. Несмотря ни на что. Я должен выяснить, что она задумала. И я должен быть осторожен. Потому что если Шарлотта Томас решила объявить войну системе, в которой работает, — она не остановится. И я не знаю, на чьей стороне окажусь я. Завтра у меня выходной. Но я поеду в центр. Мне нужно поговорить с Генри. Наедине.