Из ада в свет

Готэм оставляет шрамы не только на коже. Самые глубокие из них вообще не видны снаружи — они прячутся где-то под рёбрами, в том месте, где у нормальных детей должно быть спокойствие, а вместо него поселяется звериная готовность сжаться в комок при первом резком звуке. Первые месяцы в Канзасе ушли у нас не на то, чтобы устроить быт — с этим мы справились на удивление быстро, — а на то, чтобы медленно, по миллиметру, смыть с Джейсона этот невидимый слой готэмской грязи. Поначалу он вёл себя слишком тихо. Не той спокойной, безмятежной тишиной, в которой пребывают обычные сытые дети, а тишиной настороженности — той, что вырабатывается у детей, которые на собственном опыте усвоили: чем меньше тебя замечают, тем меньше шансов попасть под горячую руку. Если он случайно ронял ложку, та звонко ударялась о деревянный пол — и Джейсон мгновенно сжимался в комок, вскидывая руки над головой, словно ожидая удара, которого, конечно же, не следовало. Я помню первый такой раз — мы завтракали овсянкой на нашей новой кухне, и он опрокинул кружку с молоком. Белая лужица растеклась по выскобленному столу, закапала на пол, а Джейсон уже сидел, втянув голову в плечи, зажмурившись, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в край стула. Я не закричала. Я медленно, нарочито спокойно встала, взяла тряпку, вытерла стол и, опустившись на корточки рядом с его стулом, тихо сказала: — Эй. Посмотри на меня, малыш. Он приоткрыл один глаз — недоверчиво, словно ожидая подвоха. — Молоко пролилось. Это просто молоко, — я улыбнулась ему, стараясь, чтобы голос звучал ровно и тепло. — Никто на тебя не сердится. Хочешь, я налью ещё, а ты в следующий раз будешь держать кружку двумя руками? Он долго смотрел на меня — изучающе, словно проверяя, не обман ли это, не появится ли всё-таки за моей спокойной улыбкой что-то острое и обжигающее, к чему он успел привыкнуть в Готэме. А потом, очень медленно, разжал кулаки. Каждый раз, когда я видела этот рефлекторный страх в его глазах, у меня внутри будто сжимался кулак. Я поклялась себе ещё в ту первую ночь в доме Ирэн Хоук: я сделаю всё, чтобы этот мальчик забыл готэмский кошмар. Чтобы для него это было не воспоминанием, которое нужно прятать, а смутным, выцветшим сном, который однажды совсем сотрётся. Моим главным оружием против его травм стала безусловная, ощутимая, ежедневная любовь — та, которой у него почти не было прежде. В Готэме его обнимали редко, и каждое такое объятие было скорее случайностью, чем правилом: Кэтрин в один из своих немногих трезвых дней, или я сама, тайком, чтобы не злить взрослых лишним «сюсюканьем». Здесь я решила, что тепло будет нормой, а не исключением. Утро в нашем доме теперь начиналось не с криков за стеной и не с похмельного бурчания взрослых, а с того, что я забиралась к Джейсону в комнату, садилась на край его скрипучей кровати и зарывалась носом в его непослушные тёмные вихры, щекоча его до тех пор, пока сдержанное сопение не превращалось в звонкий, заливистый хохот — тот самый смех, который я в первые недели в Канзасе слышала так редко, что каждый раз замирала, боясь спугнуть его неловким движением. — Миа, перестань! — визжал он, извиваясь под одеялом и пытаясь отбиться от моих щекочущих пальцев. — Ни за что, — я ловила его, прижимала к себе и громко чмокала в макушку. — Доброе утро, соня. Пора кормить кур у миссис Хоук, пока она сама этим не занялась. Я обнимала его постоянно — не дожидаясь повода. Когда он, неуклюже орудуя ножом для масла, помогал мне резать овощи для супа, я обвивала его сзади руками, накрывая его маленькие пальцы своими, и направляла движение. Когда мы читали перед сном, он неизменно устраивался не рядом, а у меня на коленях, прижавшись спиной к моей груди, и я обнимала его одной рукой, держа книгу другой. Я хотела, чтобы где-то на самом глубоком, не требующем слов уровне в его сознании выжглась простая истина: ты в безопасности. Тебя любят. Тебя никто и никогда больше не бросит. Деревенская жизнь быстро превращала его в обычного мальчишку — чумазого, вечно перепачканного, с разбитыми коленками. Он гонялся за кузнечиками в высокой траве за домом, возился в пыли с соседским рыжим котом, который повадился приходить к нам за объедками, и неизменно являлся домой с грязными щеками и репьями в волосах. Я ловила его на пороге, усаживала на табурет, оттирала влажным полотенцем чумазое лицо — и, не удержавшись, крепко целовала в нос или в лоб, отчего он забавно морщился, зажмуриваясь, но никогда не отстранялся, а наоборот, довольно улыбался, будто это и было настоящей наградой за прожитый день. — Миа, а мы правда никогда не вернёмся? — спросил он как-то вечером в конце ноября, уже почти засыпая, уткнувшись лицом мне в плечо, пока я качала его на коленях в кресле-качалке, которое выторговала у Ирэн Хоук за две недели бесплатных уроков для её внучатого племянника. Я провела ладонью по его волосам, чувствуя, как тяжелеет его маленькое тело — верный признак того, что сон вот-вот возьмёт своё. — Никогда, Джей-Джей, — тихо ответила я. — Это наш дом. Теперь только ты и я. — А если плохие дяди приедут? Я на мгновение замерла — где-то на дне моей памяти, в той части сознания, что помнила сюжет чужого комикса, шевельнулась тревога, которой я не позволила отразиться на лице. — Я не дам им, — твёрдо сказала я. — Никогда. Спи, малыш. Он засопел и затих, а я ещё долго сидела в темноте, покачивая кресло, и смотрела в окно на россыпь канзасских звёзд, думая о том, насколько хрупким на самом деле было это обещание — и насколько твёрдо я намеревалась его сдержать, чего бы это ни стоило. Самым тяжёлым временем суток для нас обоих оставались ночи. Готэм преследовал Джейсона во снах ещё долго после того, как мы покинули его географически. Иногда — раз, два, а порой и три раза за ночь — я просыпалась от приглушённого, сдавленного крика из соседней комнаты. Я уже научилась вскакивать в полусне, на одних рефлексах, и через несколько секунд оказывалась у его кровати. Картина повторялась почти всегда одинаково: Джейсон сидел, выпрямившись, с широко открытыми, невидящими глазами, тяжело и часто дышал, по вискам катился пот, а маленькие кулачки судорожно комкали одеяло. Иногда он всхлипывал имя — «мама», иногда просто скулил без слов, как раненый зверёк. Один раз, особенно страшный, он отчётливо произнёс: «Не бей её, не бей», и я до утра не могла унять дрожь в собственных руках, представляя, что именно видел перед собой во сне мой пятилетний брат. В такие ночи я ложилась рядом, прижимала его дрожащее тело к себе, гладила по спине широкими, медленными движениями и тихо, монотонно говорила — не важно что, важна была сама интонация, ровная и спокойная, как якорь, за который можно зацепиться, выныривая из кошмара. — Тише, тише, я здесь. Это просто сон, Джей-Джей. Ты в Канзасе. Слышишь сверчков? Это наш дом. Здесь нет плохих дядей. Постепенно, минута за минутой, его дыхание выравнивалось, дрожь стихала, и он снова проваливался в сон — уже не в кошмар, а в обычный, детский, на этот раз без снов вообще. Чтобы окончательно вытеснить из его головы пьяные крики родителей и далёкий вой полицейских сирен, я взялась рассказывать ему сказки на ночь. Не мрачные истории братьев Гримм с их отрубленными пальцами и злыми мачехами — этого мрака в его жизни уже было с избытком. Вместо этого я доставала из памяти прошлой жизни всё самое тёплое, что могла вспомнить, и адаптировала под него: истории о далёких звёздах и добрых волшебниках, о космических путешественниках, бороздящих просторы вселенной в поисках новых друзей, а не врагов. Особенно полюбилась ему история о мальчике, который не хотел взрослеть и жил на острове, где всегда было лето, — только в моей версии у этого мальчика, в отличие от книжного оригинала, всегда была старшая сестра, которая летала рядом с ним и без раздумий бросалась наперерез любому пирату, посмевшему приблизиться к нему с дурными намерениями. — А она его правда не бросит? — однажды серьёзно спросил Джейсон, приподнявшись на локте посреди рассказа. — Никогда, — я взъерошила его волосы. — Старшие сёстры так не делают. Особенно те, что умеют летать. — А ты умеешь летать? — Я умею водить очень упрямый Форд, — рассмеялась я. — Это почти то же самое. Он фыркнул, забавно наморщив нос, и снова устроился на подушке, удовлетворённый ответом. Мой голос действовал на него лучше любого успокоительного. Постепенно, неделя за неделей, кошмары начали отступать — сперва стали реже, потом короче, потом и вовсе свелись к тревожному ворочанию без криков. Лицо Джейсона во сне разглаживалось, он всё крепче сжимал мою руку, прежде чем уснуть, и засыпал глубоким, ровным, по-настоящему детским сном — таким, какого, подозреваю, у него не было ни разу за всю его короткую готэмскую жизнь. Дни летели за днями, складываясь в недели и месяцы размеренной, почти идеальной деревенской жизни. Наш скрипучий дом постепенно ожил: на окнах появились занавески, сшитые мной из остатков ткани, купленной на распродаже в Смолвиле; на кухонном подоконнике зазеленели горшки с базиликом и мятой; а в углу гостиной обосновался маленький стол, за которым Джейсон теперь проводил часть утра, пока я вела уроки для соседских детей. Он оказался невероятно смышлёным ребёнком — тот самый острый, цепкий ум, который в каноническом Джейсоне Тодде однажды превратится в упрямую, дерзкую сообразительность уличного бойца, здесь, в тишине и сытости, разворачивался совсем иначе. В свои пять лет он уже вовсю учился читать, поначалу по слогам, спотыкаясь на длинных словах, а затем, спустя пару месяцев, бегло, жадно поглощая детские книжки с яркими картинками, которые я раз в неделю привозила ему из окружной библиотеки Смолвиля — единственного здания в радиусе двадцати миль, где пахло старой бумагой и пылью, а не сыростью и страхом. — Миа, смотри, я сам прочитал! — гордо объявлял он, демонстрируя мне страницу с очередной сказкой про отважных зверей, и я неизменно хвалила его так искренне, что он расплывался в улыбке до ушей. Фермеры, привозившие своих детей на занятия, быстро прониклись к нам тёплым, простым уважением, какое в этих краях оказывали только тем, кто доказал делом, а не словом, что заслуживает доверия. Они оставляли нам то свежий каравай, ещё тёплый, прямо из печи, то круг домашнего сыра, то корзину спелых, наливных яблок — без лишних слов, просто потому, что так здесь было принято благодарить. Миссис Андерсон однажды, забирая сына после урока, заметила прохудившуюся дверную петлю на нашем крыльце и на следующий же день прислала мужа с инструментами — он починил петлю, заодно подтянул расшатавшиеся доски, и наотрез отказался брать деньги. — У нас тут так заведено, — только и сказал он, пожимая плечами. — Соседи помогают соседям. Для всех вокруг я была сиротой Мией Лейн, в одиночку воспитывающей младшего брата после смерти родителей — версия, которую я аккуратно, но твёрдо обозначила с самого начала и которую никто и никогда не пытался оспорить или дополнить расспросами. В Канзасе, как оказалось, чужое прошлое уважали так же свято, как чужую землю — не лезли без приглашения. Вечерами, когда солнце медленно скатывалось за горизонт, окрашивая бескрайние кукурузные поля в густые золотисто-багровые тона, мы с Джейсоном выходили на крыльцо. Он пил тёплое молоко из щербатой кружки, болтая ногами, не достающими до пола, а я устраивалась рядом с чашкой чая, глядя на эти мирные, бесконечные просторы, которые ещё полгода назад казались мне чем-то из другой, недостижимой жизни. Здесь не было ни Бэтмена, ни Преступной Аллеи, ни шприца на журнальном столике. Были только мы — и тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков да редким, далёким лаем соседской собаки. И, глядя на то, как мой маленький брат, подставив раскрасневшееся от беготни лицо прохладному вечернему ветру, безмятежно болтает о пойманном днём жуке, я чувствовала: я всё сделала правильно. Судьба, расписанная для него чужим пером, была сломана. Мы писали свою собственную историю — медленно, страница за страницей, но писали её сами.