Игра без правил

Ожог на спине зажил через шесть часов. Питер даже не смотрел на него в зеркало — просто знал, что под лопаткой теперь красуется аккуратное «T.S.», выжженное лазером с точностью до микрона. Тони гордился своей работой. Утром он провёл пальцем по рубцующейся коже, довольно хмыкнул и сказал: — Через месяц будет незаметно невооружённым глазом. Но ты будешь знать. Я буду знать. Этого достаточно. С того дня всё пошло по нарастающей. Тони перестал скрываться. Он водил Питера на закрытые ужины, держал руку на его пояснице так, чтобы все видели, и иногда, наклоняясь к его уху, шептал вещи, от которых Питер хотел провалиться сквозь землю: «Ты всё ещё влажный после меня?», «Представь, как я трахаю тебя прямо здесь, под этим столом», «Когда мы вернёмся, я заставлю тебя просить». Питер молчал. Он привык. Он научился отключать внутренний голос, который ещё пару месяцев назад кричал о сопротивлении. Теперь этот голос звучал всё тише, заглушаемый другими — теми, что Тони вшил в его голову своими поцелуями и прикосновениями.

***

Сегодня был день, который Тони назначил «днём принятия». Он объявил об этом вчера, лёжа в кровати, с довольной улыбкой: — Завтра я официально представлю тебя совету директоров как своего преемника. Не в юридическом смысле — пока. Но как человека, которому я передаю всё. Знаешь, как они будут завидовать? Как будут смотреть на тебя, а ты будешь стоять рядом со мной, и каждый из них будет знать: этот мальчик — не просто стажёр. Он — моя собственность. Питер тогда не ответил. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри затягивается новая петля. Утром его одели в костюм, который стоил как квартира в Манхэттене. Тони сам застегнул ему запонки, поправил воротник, провёл ладонью по волосам, укладывая их. — Ты похож на ангела, — прошептал он, целуя его в лоб. — Но мы-то знаем, какой ты на самом деле. Мой грязный, послушный маленький паучок. Презентация прошла идеально. Питер улыбался, пожимал руки, отвечал на вопросы, и никто не заметил, что его глаза пустые. Тони стоял рядом, иногда касался его плеча, иногда — чуть ниже, там, где начиналась поясница, и эти прикосновения были как электрические разряды — напоминание о том, что каждый дюйм его тела принадлежит этому человеку. В конце мероприятия, когда все разошлись, Тони подошёл к нему и прошептал: — Ты был великолепен. Я горжусь тобой. Иди в мою машину, я подойду через минуту. Питер кивнул и вышел. Но вместо того чтобы сесть в лимузин, он сделал три шага в сторону, достал телефон — тот самый, старый, без трекеров, который он тайком оставил у Мэй — и набрал её номер. Она ответила почти сразу. — Пит? Ты где? Я так волновалась, тебя не было так долго... — Тётя Мэй, — голос Питера дрожал, — я... мне нужно сказать тебе кое-что. Я... — Пит? Внезапно телефон вырвали из его руки. Питер обернулся — перед ним стоял Тони. Не злой, не рассерженный. Спокойный. Он нажал на «отбой» и посмотрел на экран. — Это старая модель, — сказал он почти задумчиво. — Без прослушки. Я знал, что ты её прятал. Но, знаешь, Питер... я дал тебе иллюзию свободы, чтобы посмотреть, что ты выберешь. И ты выбрал позвонить ей. Ты выбрал не меня. Он убрал телефон в карман и положил руку на плечо Питера, сжимая с такой силой, что мальчик едва не вскрикнул. — Поехали домой. У нас будет долгий разговор.

***

Пентхаус встретил их тишиной. Тони провёл Питера в спальню, усадил на кровать — нежно, почти ласково — и сел напротив. — Ты нарушил правила, — сказал он, снимая пиджак и закатывая рукава. — Я дал тебе всё. Внимание, защиту, смысл. А ты решил, что можешь общаться с внешним миром без моего ведома. Ты понимаешь, как это больно? Питер молчал. Он смотрел в пол, но Тони взял его за подбородок и поднял голову. — Я люблю тебя, Питер. Но любовь требует дисциплины. Ты не готов к свободе, ты и сам это знаешь. Поэтому я приму меры. Он подошёл к шкафу и достал оттуда узкую коробку. Внутри лежал ошейник — тонкий, серебряный, с крошечным синим камнем по центру. — Это не обычный аксессуар, — пояснил Тони, надевая его на шею Питера. Замок щёлкнул, и ошейник обхватил горло, плотно, но не душа. — Внутри — микрочип с датчиком твоего пульса. Если я захочу, он может выпустить микроскопическую дозу успокоительного. Или, наоборот, стимулятор. Но главное, он подаёт сигнал на мой телефон. Где бы ты ни был, я всегда буду знать, что ты жив, что ты дышишь и что ты мой. Питер провёл пальцами по холодному металлу — и вдруг почувствовал, как внутри поднимается волна отчаяния. Но отчаяния, в котором не было протеста. Было только странное, извращённое облегчение. Теперь он точно не сможет сбежать. Ему не придётся выбирать. — Ты так красив в нём, — прошептал Тони, наклоняясь и целуя его. Поцелуй был долгим, властным, в нём чувствовалось удовлетворение. — Теперь ложись, — приказал он, и Питер послушно лёг на спину. Тони стянул с него пиджак, рубашку, брюки, оставляя в одном белье, и закрепил его запястья на спинке кровати мягкими, но надёжными ремнями. — Сегодня я буду учить тебя терпению, — сказал он, садясь верхом на бёдра Питера. — Ты не кончишь, пока я не разрешу. Ты не двинешься, пока я не скажу. Будешь лежать и чувствовать каждое моё прикосновение. И запоминай: каждое движение — это мой выбор. Твой — только подчиняться. Он медленно водил кончиками пальцев по груди Питера, по животу, опускаясь ниже, касаясь ткани белья, но не снимая его. Питер задыхался от предвкушения, тело выгибалось навстречу, но ремни держали крепко. — Прошу тебя... — выдохнул он, срываясь на хрип. — Проси красивее, — усмехнулся Тони, наклоняясь и проводя языком по его шее, прямо по ошейнику. — Проси так, чтобы я поверил, что это именно то, чего ты хочешь. — Я хочу тебя, — заговорил Питер, и голос его был сломлен, но искренен. — Я хочу, чтобы ты взял меня. Чтобы я чувствовал тебя внутри. Чтобы ты сделал мне больно. Пожалуйста. Пожалуйста, Тони! Этого было достаточно. Тони снял с него бельё, развёл ноги и вошёл внутрь — медленно, глубоко, почти болезненно. Питер застонал, впиваясь ногтями в ладони, но не двигался, боясь нарушить приказ. — Хороший мальчик, — прошептал Тони, ускоряясь. — Ты учишься. Ты становишься идеальным. Он двигался долго, меняя темп, то почти останавливаясь, то вбиваясь до предела. Питер уже не контролировал свои крики — они лились сами, громкие, раздирающие. Тони разрешил ему кончить только когда сам почувствовал, что близок, и они разорвались одновременно, оставляя Питера дрожащим, мокрым от слёз и пота. Тони отстегнул ремни, перевернул его на живот, поцеловал выжженное «T.S.» на спине и прошептал: — Теперь ты понял. Свобода — это когда ты выбираешь быть моим. Ты выбрал. Ты сделал правильный выбор, Пит. Я горжусь. Он укрыл Питера одеялом и вышел из комнаты, оставляя его одного в темноте. Питер лежал, прижимая руку к ошейнику, чувствуя, как бьётся его собственное сердце под металлом. Он ненавидел Тони. Он презирал себя. Но внутри, где-то в самой глубине, пульсировала тёплая, липкая благодарность — за то, что ему больше не нужно бороться. За то, что все решения приняты. За то, что он принадлежит. Он закрыл глаза и провалился в сон, в котором Тони держал его за руку, и это было единственное, что имело значение.