Возвращение легенды

      Разговор с Гэндальфом вышел сложный, но результат устроил Тауриэль. Волшебник, не чуждый опасных авантюр и свято верящий в успех тех, кем движут благородные порывы, без долгих споров согласился с кандидатурой Тауриэль на роль Хранителя Кольца.       — Эльфы, — говорил он, попыхивая трубкой, — всегда оставались самыми устойчивыми ко злу. Кроме, может быть, хоббитов…       Тауриэль, знавшая о нежной дружбе, связывавшей бессмертного Майа с одним из низкорослого народца, лишь улыбнулась, заподозрив волшебника в предвзятости. Но указывать на нее не стала, ответив:       — Может быть, только хоббиту будет непросто преодолеть три сотни лиг по нехоженым землям. Эльдар же легки на ногу, а наугрим неутомимы в пути…       — Наугрим? — кашлянул дымом Гэндальф. — Ты хочешь взять с собой отряд гномов?       — Лишь одного… — потупилась эльфийка. И добавила, хотя маг уже всё и без того понял, собрав под бровями лучики улыбчивых морщин. — Кили…       — Юный Дуринсон… Горячее сердце порой важнее застывшей мудрости, — только и сказал Гэндальф, снова затягиваясь.       Отчего-то он благоволил их странной небывалой связи — если бы это его благословения нужно было добиться, а не двух упрямых владык, всё было бы не в пример проще. Митрандир вообще был необычным и странным — что по меркам волшебников, что по меркам любого народа Средиземья. Не зная, что ещё добавить, Тауриэль просто кивнула.       — Но, дитя, никому больше — слышишь? — никому не говорите, куда вы собрались и зачем, — Гэндальф переменил тон на обеспокоенный, и даже его трубка задымила как будто иначе: плотнее и горше. — Чем меньше народу знают о цели вашего похода, тем безопаснее. Уши в наши времена бывают не только у стен, но и у птиц, зверей и даже деревьев. Кто знает, чей разум и сердце прельстили уже речи Врага.       — Никто больше не знает о том, Митрандир, — эльфийка наклонила голову, соглашаясь. — И не узнает ни от Кили, ни от меня.       — Это славно, — вновь улыбнулся волшебник. — Тогда, пожалуй, пора позвать сюда нашего мистера Бэггинса и немного потолковать с ним. Подожди здесь, Дева Леса, — предупредил он, вставая, тоже вскочившую было Тауриэль. — Я схожу поищу его, а ты разведи-ка пока костер.       Он кивнул на валяющиеся тут и там мелкие сучья от изломанных драконом деревьев. Последние из них умерли здесь, когда Смауг бушевал, пытаясь добыть из недр Горы спрятавшихся там гномов. Тауриэль никогда не бывала на этом склоне и, тем паче, на этой площадке, но Кили столько рассказывал ей обо всём их пути — в том числе, заполняя по рассказам собратьев те части, которых не видел сам, что она догадалась, куда привел ее волшебник. К потайной двери Трора, секреты которой оберегал кирт итил, лунные руны, некогда изобретенные ее народом.       Оглядев столь значимое для друзей своего избранника место, эльфийка принялась собирать хворост, доверяя волшебнику, хоть и не понимая, зачем тому в такой теплый весенний вечер вдруг понадобился костер.

***

      — Да кто сказал, что моё колечко имеет хоть какое-то отношение к тем ужасам, что ты мне понарассказывал?! — таращит глаза Бильбо, непроизвольно сжимая кармашек своего жилета, где прячется предмет обсуждения. — Мало, что ли, в мире всяких волшебных побрякушек?       Гэндальф, раскуривающий уже третью трубку, хитро щурится. Как бы ни хорохорился мистер Бэггинс, а повесть волшебника о кровавом противостоянии прошлых Эпох, о Последнем Союзе и о бесславной кончине Исилдура произвели на хоббита впечатление. Остался только последний аргумент, и время для него как раз настало.       — Я не знаю этого, Бильбо, — отвечает истари и, предупреждая кинувшегося было возмущаться хоббита, заканчивает: — Потому и хочу убедиться вместе с тобой. Положи-ка свою «побрякушку» в костер, будь добр.       — Что?! — взвивается хоббит, костяшки, стиснутые на вельветовой ткани, белеют. — Ты хочешь, чтоб я его уничтожил?!       — Если бы это было так просто… — бормочет себе под нос Тауриэль, что стоит, облокотившись о скалу, чуть в сторонке, живо прислушиваясь к разговору, но, так же как и невысоклик, недоумевая, зачем Митрандиру понадобилось «жарить» Кольцо.       — Всего лишь чуточку подогрел, — улыбается Гэндальф, но глаза его не смеются. — Здешнего жара не хватит расплавить даже обычное золото. Магическому же этого не достанет даже раскалиться. Положи, будь добр, и все сомнения разрешатся. Если это просто-напросто побрякушка, то ни я, ни кто иной не потревожит тебя больше с этим: владей на здоровье. Если же нет…       — Как ты узнаешь? — вспыхивает Бильбо, будто это его самого сунули в костер. Он так непохож сейчас на скромного и услужливого хоббита, нечаянного Взломщика, взятого для счастливого числа.       — Узнаю, — веско роняет волшебник — и даже Тауриэль, хоть эта тяжесть и предназначается не ей, вздрагивает.       За личиной сребробородого дедушки проступает на миг истинная суть бессмертного Майа, пришедшего в Арду своей волей, а не рожденного здесь. Она не знает, видит ли то же самое хоббит, но что-то он определенно чувствует, ибо хватка его на кармане слабеет, потом и вовсе сходит на нет, ловкие пальцы ныряют в тканую норку и извлекают на свет то, о чем речь идет последние два часа. Кольцо. Обычный золотой ободок, не слишком широкий и не больно изящный. Тауриэль удивляется, что тут может так завораживать и тянуть. Но, может, это ее суть эльды, дочери звезд, оберегает ее от тяги к страшному куску золота.       Бильбо, не отрывая расширенных глаз от Гэндальфа, заносит руку над костерком и — не бросает, на это у него не хватает сил, просто переворачивает маленькую ладошку над красными языками, отчего Кольцо, будто бы с собственной неохотой валится вниз. Проходит сквозь жидкий дымок, пронзает небогатые огненные зубья (откуда бы взяться богатым на таком скудном харче, как несколько сучьев и веток), звякает о какую-то деревяшку, чернящую бок внизу, у испода костра. Выкатывается почти что наружу, почти уходит от пламени, но жар углей достает его и там.       Завороженная, Тауриэль наклоняется, тщась рассмотреть изменения, в которых так уверен старый маг. Волосы, соперничающие цветом с костром, чуть не падают в его лапы, свесившись через плечо. Она прихватывает их рукой у шеи, отвлекшись всего на какой-то миг — и именно в этот миг Бильбо, нависший над самым жаром, потрясенно ахает.       Она поспешно переводит взгляд на Кольцо — и видит змеящиеся, ткущиеся по нему буквы. Буквы ее языка, языка ее названного отца и Владыки, но они не складываются в слова, она не знает таких слов и не знает, хочет ли знать.       — Что… что там такое?! — заполошно вздыхает Бильбо, давясь вопросом и дымом.       И Гэндальф, не глядя ни на костер, ни на хоббита, ни на Кольцо, а всё туда же, куда и Тауриэль обращала не раз свой взор за прошедший месяц, тихо и страшно начинает читать по памяти, и в строках этих — шипение погребальных костров и лязг кривых ятаганов, мертвенный шелест сожженных деревьев и стон отлетающей, насильно отторгнутой души:       — Аш назг дурбатулук, аш назг гимбатул…       После, закончив со стихами (эти четыре строчки показались Тауриэль вечностью), а также с переводом оных, так как Черным наречием никто из слушателей не владел (хотя эльфийка предпочла бы обойтись без него, поняв смысл не разумом, но сердцем), будничным, каким-то совершенно диким после недавнего тоном спросил, обращаясь к хоббиту:       — Ну как, Бильбо, будешь забирать свою «побрякушку»?       Хоббит затряс головой, отскочил от костра на шаг и закрылся руками, как будто ему насильно теперь пихали древнюю реликвию Врага.       — Возьми его, Дочь Леса, — жалостливо взглянув на хоббита, обратился волшебник к Тауриэль. — И сделай, что задумала. Не бойся: оно холодное.       И, когда эльда выкатила носком сапога золотой кругляшок и взяла его — действительно холодный, слишком, пожалуй, холодный, в руки, прибавил, сравнявшись вдруг древностью и усталостью с окружающими их скалами:       — Ему непросто будет пробраться в сердце, где царит любовь. Да помогут тебе Валар…

***

      Пир удался на славу. Все дары леса, озера и равнины собрались на длинных столах: меды и вина эльфов, привезенные ими в дар фрукты и овощи, изысканные тонкие сласти; рыба во всех ее видах — вклад короля Барда, властителя Дейла и Озерного города. Он, конечно же, тоже был тут, вместе со своими детьми: скромницей Сигрид, сильно вытянувшимся за зиму Баином и глазастой Тильдой, сразу принявшейся без умолку трещать с Бофуром, ее любимцем. Была и дичь, горы дичи, набитые охотниками Эребора для праздничного стола, соленья и копченья, бочки с крепким элем — вклад народа гномов в общий праздник.       Тауриэль не могла по достоинству оценить роскошь и разнообразие угощения. Кольцо будто жглось через рубашку, чуждой темной магией нарушая ее покой, побуждая бежать сломя голову и избавиться от него прямо сейчас. Но это было невозможно, и Тауриэль держалась. Понурый и испуганный Бильбо жался к волшебнику, не поднимая носа от своей, никак не пустеющей (у хоббита-то!) тарелки.       Эльфийка сидела как на иголках, то и дело проходясь взглядом по гномской половине стола. Кили прибежал к самому началу, взмыленный и недовольный, хлопнулся на скамью рядом с Фили, по правую руку от Торина (слева сидели Балин и Двалин) и мрачно уткнулся в кружку. Но потом встретил ее взгляд и расцвел широкой, яркой, своей неповторимой улыбкой.       И не важно, что взгляд Кили задержался на ней чуть дольше, чем дозволено. Или что она ответила ему чуть теплее и продолжительнее приличного. Этого, кажется, никто не заметил среди всеобщего оживления.              Кили держался с достоинством, полагающимся потомку Дурина, отвечал на тосты и здравицы, сам провозглашал их, даже трепался о том о сём со своими родственниками — со всей доступной непринужденностью. Но лохматая его голова, как по ниточке, нет-нет да и оборачивалась к противоположному концу стола, где, сверкая водопадами волос, восседали эльфы. Кили мочил щетину в пиве, делая вид, что отдает дань любимому напитку, но в кубке его почти не убывало: негоже наливаться пойлом перед дорогой.

***

      После всех официальных речей, заверений в союзничестве и торговом партнерстве плавно настала неофициальная часть, становящаяся тем неофициальней, чем больше эля, пива, мёда и вина оказывалось внутри участников. Под конец основательно поддавший Глоин, сидя едва не в обнимку с Леголасом, показывал ему миниатюры в своем медальоне, забыв начисто, что лихолесский принц уже имел счастье их однажды видеть:       — Смотри, это м-мой сыночек, Гимли! Настоящий кхазад! Ставлю бороду, он бы тебе понравился!..       Фили о чем-то дружески общался с Бардом и Баином, периодически подкручивая заплетенный ус; смущенная Сигрид внимательно слушала, не поднимая глаз.       Но Кили не удалось под шумок пробраться поближе к Тауриэль. Бдительный Торин, тоже не позволявший себе нынче много выпивки и не спускавший с племянника глаз, снова услал его с распоряжением: проследить за подготовкой гостевых комнат для всех многочисленных гостей. Управился он уже глубокой ночью, когда пир подошел к концу.       Будить Тауриэль перед началом столь важного похода было безумием, поэтому ничего не оставалось, как последний раз наточить меч, перепроверить стрелы и тоже улечься. Наказав верному Ори разбудить себя за час до рассвета. Нельзя было опоздать.