Возвращение легенды

      Рассвет застал Тауриэль уже во всеоружии и в сотне шагов от условленного места. Река Быстротечная, вырываясь из недр Горы, бурным узким потоком разливалась по камням, чем дальше к югу, тем становясь спокойнее и шире.       Эльфийка остановилась у самого берега и посмотрела на поднимающееся из-за склона Горы солнце. Несмотря на наступивший накануне месяц цветения, утро было прохладным и свежим, заставляло эльфийку ёжиться под шерстяной туникой и легким кожаным доспехом. Или это Кольцо, отчаявшись прожечь в ней дыру, сменило тактику и теперь стремилось заморозить ей душу?..       Кили ждал у речного берега, прячась за скалой в тени. Он пришёл, едва темень ночи сменилась предутренним сумраком, опасаясь проворонить свою эльде. Вдруг бы она явилась раньше, не застала его, решила бы, что он струсил, и отправилась без него?! Поэтому теперь он отсиживал зад на неровном камне в паре ярдов от дышащей холодом Быстротечной, прижимал коленом туго набитый походный мешок, чтоб не сполз по скользкой гальке в воду, и до звона в ушах вслушивался в окружающую тишину. Он надеялся хотя бы в этот раз заприметить эльфийку первым, но, конечно, не вышло. Шаги эльфа гораздо тише плещущей по камням воды, а шаги эльфа, который не хочет, чтоб его слышали, и вовсе неразличимы.       Он не услышал ее. Зато она уловила его дыхание, едва завернула за камень, скрывший ее со стороны входа в Эребор. Гномы всегда дышат так громко для эльфийского уха. А этот гном дышал взволнованно, часто, словно находился на взводе. Это не мог быть никто другой. Только он.       — Кили! — негромко позвала она, повернувшись в сторону его укрытия, и ее голос музыкой отразился от голых мокрых камней.       Гнома едва не подбросило от этого звука. Тут же вскочив, он подобрал свой мешок (куда поместились небольшая секирка для дров, плотно сложенное толстое одеяло и куча припасов, тайком утащенных с праздничного стола — включая половину запечённого гуся и три головки сыра: не голодать же в дороге!), закинул его на плечо, потеснив колчан, и, чуть не споткнувшись о россыпь булыжников — так торопился — кинулся к ней. С шумом, показавшимся эльфийке громоподобным. На миг она испугалась, что он сейчас перебудит весь Эребор, но тут же одернула себя, что шумными его движения наверняка кажутся только ей.       Выскочив из-за валуна, Кили замер на миг, не в силах оторваться от зрелища: Тауриэль стояла у самой воды в первых лучах рассвета, солнце, встающее за Эребором, селило в ее волосах искры живого огня, и вся она — тонкая, взволнованная, до неправдоподобия прекрасная, в зеленых одеждах и легком доспехе, подчеркивающем ее опасную грацию, казалась ему одновременно и грозной воительницей из древних сказаний, и хрупким цветком — из тех, что наперекор всему расцветают на горных вершинах по весне.       Бесконечный месяц ожидания, клятые Ториновы бочки и пыльные подземелья — всё исчезло в одно мгновение, стоило ей произнести его имя. Кили смотрел на неё сияющими, совершенно безумными глазами, готовый прямо сейчас, по одному ее слову, расчистить ей дорогу клинком до самых Изгарных гор, лишь бы этот изумрудный взгляд, лучащийся тихой нежностью, подольше принадлежал ему одному.       — Ты пришел, — улыбнулась эльфийка: губами, глазами, всем своим существом.       Она подошла к нему, взяла за щетинистый подбородок, приподняв его голову, и, склонившись к нему, нежно поцеловала в чуть запавшие от недосыпа, лихорадочно блестящие глаза.       — Теперь мне ничего не страшно!       Совершенно растаять под ее руками и губами и растечься ещё одним ручейком-притоком Келдуина Кили не успел. Тауриэль отстранилась так резко, что он, всё так же не слыша ничего подозрительного, тоже отпрянул и напружинился. А уж когда она потянула руку за спину, ухватив выступающий над плечом лук за рог, его дважды уговаривать не пришлось: его стрела тут же затрепетала на тетиве тоже.       Он смотрел в ту же сторону, что и Тауриэль — в сторону ворот Эребора, откуда они пришли, ожидая засечь хоть кого: неведомых врагов, орков-недобитков, обнаглевших настолько, чтобы сунуться к самой Горе, или, что было бы хуже всего — взбешенного Торина с эреборской стражей, но для него всё было тихо.       — Тау, что там?.. — рискнул он шепнуть одними губами, но она приложила к ним палец и попятилась к тому самому скальному уступу, что давал ему недавно приют.       Кили последовал за ней, но, не сделав и трех шагов, увидел, что эльфийка внезапно расслабилась, как-то обреченно опустив плечи и сняв стрелу с тетивы. И тут он наконец тоже расслышал шорох каменной крошки под тяжелыми сапогами — уже одновременно с веселым голосом Фили.       — Эй, голубки, — раздалось над камнями, и из-за отрога вышел он сам — с запутавшимися в волосах золотыми лучами и ухмылкой во все усы. — Далеко ли собрались?       Следом за ним выступили Бофур и Ори, ведущие в поводу двух пони.       Кили перекосило. Объясняться с братом — не то, что кормить байками Торина. Врать своему старшему Кили не хотел и не мог.       Но объясняться и не пришлось.       — Фили, я… — начал было младший Дуринсон, но золотоволосый принц, оборвал его взмахом руки, не гася усмешку.       — Ладно, братец, не пыжься понапрасну. Куда бы вы ни пошли, надеюсь, вам там улыбнется удача. А лошадки с припасами ещё никому в дороге не мешали.       Наследник снова махнул рукой, на сей раз подзывая товарищей, и те подвели коньков к путешественникам.       — Самого рослого выбрал, — кивнул на одного из пони Фили, того, что вместе с Ори замер подле Тауриэль. — Всё равно низковато будет — не все же такие долгоногие! Ну да всё едино не пешком.       — Брат, это не то, что ты думаешь, — решил всё-таки внести ясность Кили. — Я не сбегаю и ничего такого, я…       — Брось, — шагнул к нему старший, обрушил на плечи пудовые ладони, ясно взглянул снизу вверх ему в глаза — Кили был выше брата на полголовы. — Не будь я наследником, тоже бы, может, сбежал бы куда подальше, позови меня этакая красотка. Но мне нельзя, Моргот всё это дери. А тебя я отлично понимаю.       Что-то такое сквозило в его словах, что Кили непременно кинулся бы расспрашивать — что он там понимает и как, если прежде никто, как ему чудилось, не в силах оказывался его понять. Но было недосуг, и Кили выбросил это из головы, спросив только:       — Как ты узнал-то? Ори, что ли, рассказал?       Юный летописец обиженно вспыхнул, а Фили качнул бусинами на усах:       — Его четвертовали б — он бы тебя не выдал. Ты не знаешь разве, что ты для него герой? Он про вас, — шутливо поклонился он куда-то между братом и эльфийкой, — балладу пишет.       — И никому не показывает, — хохотнул Бофур, подначивая товарища.       — Не готово ещё! — пискнул Ори, заливаясь густейшей краской.       — Ты бы видел себя в эту луну, братец, — вернулся к заданному вопросу Фили. — И то я не знал, почему тебя не дозваться было по много часов на каждой охоте! А тут — тише мыши, впору жар бы тебе проверять, вдруг заболел. Но с жаром — это к Оину, а я сразу смекнул, что ты что-то затеваешь.       — А что затеваешь в аккурат сегодня — это и троллю понятно, — вклинился Бофур. — Вчерась кубок свой прикрывал от разливальщиков — раз, — начал он загибать заскорузлые пальцы. — Слова поперек Торину, то есть, его подгорному величеству, не сказал, когда он тебя припахал с этими бочками да гостями — два. И потом ты сразу дрыхнуть отправился, пропустил всё веселье — а раньше-то никогда не пропускал, три. Бомбур там, между прочим, два стола поломал, как скакать на них вздумал под мою плясовую!       — Так значит, все уже знают? — поник шевелюрой Кили, досадуя, что так глупо попался именно тогда, когда старался быть неприметным. Выходит, именно это его и подвело: надерись он вчера тоже да сломай вместе с Бомбуром третий стол, может, и не заметили бы…       — Не-ет, только мы, — осклабился Бофур. — И пришли попенять вот, что негоже так скрытничать-то с друзьями!       — Пришли проводить, — укоризненно поправил его Фили, всё ещё держа брата за плечи. — И подкинуть вам кой-чего на дорожку. А скрытничать или нет — дело твое, брат.       — Фили, я правда не могу тебе рассказать… — мучимый разом совестью и долгом, страдальчески изломил брови Кили.       — Я сказал: брось, — припечатал старший и притиснул его к себе. — Ты, главное, счастлив будь.       — Я вернусь! — восклицание Кили всколыхнуло кудрявые волосы у братниного виска. В носу щипало, глаза подернулись растроганной дымкой. — Клянусь бородой Дурина, что вернусь, когда сделаю… сделаем… что дОлжно. И тогда уж — всё-всё тебе расскажу!       — Возвращайся, — серьезно ответил Фили. — Вместе возвращайтесь. Торина я беру на себя.       — А сейчас подбирайте-ка сопли и шуруйте, куда собрались, — с грубоватой заботой заторопил их Бофур. — Неровён час понесет сюда кого-нибудь из наших аль из гостей: народу-то полна Гора!.. Эй, ты что делаешь, красота? Я так хорошо всё уложил!       Последние слова предназначались Тауриэль, которая, тоже едва не прослезившись от прощания братьев, методично и деловито потрошила чресседельную суму своего пони, перекладывая припасы в свой же — довольно тоненький до того — мешок.       — Пони там не пройдут, куда мы идем, — обернувшись к Бофуру, спокойно сказала она. — А бросать их на произвол судьбы в далеком краю мне бы не хотелось.       Бофур присвистнул. Но спрашивать, в какие-такие дали несет его друга и его ушастую кралю, не стал. Сказали б уже, если б могли.       — Спасибо вам за всё, — обвела она взглядом всех провожающих и неожиданно поклонилась им — неглубоко, но с почтительной благодарностью.       — Да полно тебе… — растерялся Бофур, а Ори, не зная, куда девать глаза, снова отчаянно покраснел.       — Спасибо, брат, — с чувством сказал и Кили, возвращая удар ладонями по плечам. — Моё счастье, что я родился под одним кровом с тобой.       — А уж моё-то какое счастье… — буркнул Фили, отворачиваясь. Он тоже был растроган.       Провожающие стояли на горном отроге, пока путешественники не скрылись из глаз, завернув за очередную гряду.       — Ты пиши-пиши балладу свою, — толкнул локтем летописца непривычно печальный Бофур, налюбовавшись, как уходящие вволю поперетягивали друг у друга мешок: Кили непременно хотел навьючить на себя и его, чтобы не обременять ношей свою подругу в ее обманчивой хрупкости. Но подруга не сдалась и ношу свою отстояла, доказав этим, что эльфы, пожалуй что, не слабее гномов. Как уж оно там дальше, было не видно, но вряд ли Торинов племяш отступится после одной попытки. Гномы и всегда-то упрямы, а уж этот — одно слово Дуринсон. — Вот так они и выглядят, легенды.