Возвращение легенды

      Перед ними лежала каменистая, уходящая вниз долина, там и сям присыпанная вылезшими из земли глыбами, как скатерть — крошками. Сбоку звенела затиснутая в каменные берега река — пока ещё узкая, перекатистая, норовистая.       Бросив последний взгляд на величественную Гору, вздымающуюся над ними, Тауриэль поправила лук и зашагала рядом с Кили вниз по течению. Их великий поход начался.       Шли, по большей части, молча. Отчасти экономя дыхание, отчасти — потому что всё, роившееся сейчас в душе, словами было не выразить. Кили, во всяком случае, их явственно не хватало. Невысказанные, они распирали его изнутри, но стоило набрать воздуху и открыть рот, как они, сбившись в ком, затыкали горло. Ори бы, верней всего, справился, выстроил их нужным порядком, назначил бы каждому свое место и положение — ну, на то он и Ори с пальцами, пятнистыми от чернил.       Кили бросал короткие взгляды на Тауриэль, легко и пружинисто идущую по неровным камням, словно по дворцовым плитам. Ласкал взглядом чудные волосы, забранные в прихотливую косу на затылке, чтоб не мешались в дороге, прямую изящную спину с небрежно перекинутым мешком и дугой смертоносного лука, гордую шею, склонившуюся сегодня перед его братом. Если бы он мог полюбить ее ещё сильнее, он непременно сделал бы это нынче, но он не мог, больше было уже просто некуда, а потому оставалось только глотать так и не выкатившиеся наружу слова, жалеть, что он хоть немножко не Ори, и молчать. Упоённо, торжественно, полно.       Тауриэль переполняли чувства. Легкая тянущая боль, как от содранной коросты на почти зажившей ране: тоска об оставленном лесном доме, бывшем ей приютом шесть сотен лет. Шипящее пузырьками волнение — от предощущения опасностей, неминуемо встретящихся им на пути. И поверх всего, сильнее всего: всеохватные радость и гордость, что ее гном, ее возлюбленный, ее нареченный бодро и уверенно шагает рядом с ней, печатая следы коваными сапогами. Как и она, отринувший дом, род и семью. Как и она, не жалеющий об этом. Как и она, отважно и с надеждой глядящий в будущее.

***

      Не останавливались весь день дотемна. Двужильные гномы — неутомимые походники, легконогие эльфы не знают усталости. Они легко преодолели десяток с лишком лиг* и остановились на ночлег, только когда стало совсем темно. Помехой бы темень не стала ни ей, ни ему, но надо было отдохнуть и поужинать.       Мигом сориентировавшись, Кили двинулся к огромному валуну, под боком которого можно было укрыться от ветра, разгулявшегося по долине. Распинал в стороны валявшиеся булыжники, кинул поверх суровой твердой земли свой шерстяной плащ. Приглашающе указал на него Тауриэль, и та, думавшая было воспротивиться — разве же это честно было бы отдыхать, пока он занят устройством лагеря?! — внезапно согласилась. Ему было важно заботиться о ней, ему было важно чувствовать себя нужным.       Глядя, как он ловко, парой движений высек искры и раздул небольшой, но бойкий костерок, как закопошился в мешке, извлекая давешнего гуся, как устроил его на подложенных плоских камнях, чтобы подогреть, эльфийка жмурилась от перехватывающей дыхание нежности. Он делал всё это для нее. Ради нее. Был здесь, посреди голой пустоши ради нее.       Никто никогда не заботился о ней так. Да, Леголас, чье сердце она нечаянно и не желая того украла, тоже берег ее и шел за ней следом всегда, куда бы она ни звала. Но он смотрел на нее, как на равную, как воин на воина, как эльдар на эльду, как смотрят эльфы один на другого от века. В ее отряде половина была лучницами-эллет, которым она сама была опорой и поддержкой. Мать Леголаса погибла в битве с крепостью Гундабад, сражаясь наравне с мужем. Тауриэль считала, что так оно дОлжно и правильно. Но… когда Кили вот так подстилал ей плащ, или отбирал у нее мешок (пусть и не отобрал), или совал ей кусочек мяса получше, как сейчас, она чувствовала в себе что-то новое, что-то другое. Как будто ее, маленькую и хрупкую, какой она никогда не была, держат на крепких надежных ладонях.       Когда с гусем было покончено, Кили блеснул из-под челки глазами на Тауриэль:       — Поспи немного. Я буду сторожить до утра.       Тауриэль благодарно взяла его широкую жесткую руку и прижала к своей щеке.       — Спасибо, Кили, мелет нин, ты делаешь наш путь из опасного приключения чудесной прогулкой. Но до утра — это слишком. Тебе тоже нужно поспать, так что вторая стража моя.       Он попытался было спорить, но она, смеясь, расцеловала его в обе колючие щеки, чем пресекла его возражения на корню. А потом свернулась калачиком под плащом, одним боком греясь о жар от углей костра, вторым — о бедро сидящего на часах Кили. Он всегда был таким теплым: как жаркое подземное пламя. Но пламя может обжигать, крушить, уничтожать, он же ровно и тепло светил ей во тьме. Он говорил ей не раз, что она — его звезда. В таком случае, Кили был солнцем. Ярким, способным быть яростным к врагам и ласковым к тем, кого он любит.       — Ты солнце, Кили… — пробормотала она, проваливаясь в сон. — Мое ясное солнце…       Костёр почти прогорел, подернувшись седой золой, но Кили сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть лишний раз, чтоб не потревожить спящую эллет. Она казалась такой крошечной сейчас — собравшаяся в комочек, доверчиво прижавшаяся к нему. Это была первая ночь, что они проводили вместе, и осознание этого пьянило его сильнее эреборского старого эля.       Она назвала его своим солнцем. Ему, младшему принцу, которого всю жизнь опекали суровый дядя и рассудительный брат, до звона в груди хотелось соответствовать этому имени.       Он аккуратно, кончиками пальцев повыше натянул одеяло на её плечо, ощутив, что Тауриэль во сне иногда чуть заметно вздрагивает, словно исходящая от камней ночная прохлада пыталась пробраться к ней под кожу.       Кили свёл брови и положил ладонь на рукоять клинка. Гномы не умели петь звёздам, но зато умели держать оборону. Если эти пустоши, или извечный Враг в своей черной крепости, или даже коварное золото, что лежало сейчас в её кармане, захотят забрать её свет — им придётся сначала пробиться через него. И плевать, что впереди три сотни лиг Диких земель. Пока она спала, уткнувшись в его колено, Кили чувствовал себя всемогущим, способным отстоять от кого угодно свое невозможное, немыслимое счастье.

***

      — Если пройдем сегодня столько же, сколько вчера, а потом каждый день будем одолевать такое же расстояние, то доберемся до моря Рун меньше чем за месяц, — прикидывала по карте, данной ей Гэндальфом, Тауриэль утром, когда они собирали лагерь, чтобы снова тронуться в путь. — Потом ещё примерно половину от этого — и окажемся у северных границ Мордора.       Кили лишь кивнул, не споря. В картах он понимал постольку-поскольку, так как тренировки у Двалина занимали его всегда куда больше уроков географии с братом лысого гнома. Но зато понимал в дороге — прошагав с отрядом Торина пол-Средиземья, он не строил иллюзий, что путь займет ровно отмеренный срок. Скорее уж, он припустил бы раза в полтора, а то и вдвое, ведь если в путешествии может что-то пойти не так, оно непременно пойдет. Они, например, не думали драться с троллями, попадать в гоблинский плен или куковать в темнице лихолесского Владыки. А ведь тоже планировали по карте, рассчитывали по дням! Но задержки, промашки и злоключения просто случаются, сколько ты ни планируй и ни сетуй потом на судьбу.       Хотя не каждое злоключение — зло, ведь именно в тех темницах к нему впервые сошла его звезда. И кто знает, чем обернется их нынешний путь.       Поэтому он только кивнул, не споря, и продолжил пихать в мешок остатки припасов. А потом встал, протянул ей руку и посмотрел на дорогу перед ними.       Дороги как таковой не было. Недаром эти земли звались Дикими. Здесь, в окрестностях Эребора, ещё можно было изредка встретить гнома, увлекшегося охотой, или человека из Озерного города, забредшего сюда за непуганой форелью. Но дальше простирались сплошные пустоши. Ни жилья, ни трактов, ни даже кочевников с их стадами — те не заходили так далеко на север, предпочитая ковыльные степи Рунного моря каменистым равнинам предгорий.       Если вчера они шли в основном под гору, спускаясь с отрогов Одинокой Горы, что облегчало путь, то теперь предстояло идти по прямой, а частые валуны, булыжники и просто каменная крошка, устилавшие почву, осложняли дорогу, вынуждая следить, куда ставишь ногу, и невольно замедлять шаг. К закату они едва одолели лиг шесть**, почти вполовину меньше, чем накануне, а умаялись так, будто двигались трое суток без передыху. Кили дышал громче обычного, у Тауриэль нездорово блестели глаза от усталости.       — На сегодня — всё… — просительно протянула она, опустившись на твердую землю под единственным достаточно высоким деревом, насколько хватал глаз. — Прости мою слабость. Я никогда не ходила так долго… и так далеко от дома.       Кили тут же опустился рядом с ней, морщась от ее слов о слабости. Где же тут слабость, если шла она наравне с ним второй день, а даже он уже умотался. Он накинул ей на плечи свой плащ и протянул флягу с водой:       — Пей медленно. Не торопись. Стоило, пожалуй, остановиться на ночлег и пораньше.       Тауриэль упрямо мотнула косой — нет, мол, не стоило, а после припала к фляге и долго пила мелкими глотками.       — Ну как, получше? — с беспокойством спросил Кили.       — Всё замечательно, — благодарно и нежно посмотрела на него эльфийка, возвращая флягу. Потом, собравшись с силами, легко поднялась на ноги. Она не умела и не желала быть обузой. — Сегодня я обеспечу нам ужин, пока ты займешься костром. Подстрелю нам что-нибудь повкуснее, не хуже королевского гуся.       — Стой, Тауриэль, — поймал ее за руку Кили, не давая уйти. — Не сегодня. Ты слишком устала, чтоб сейчас ещё и охотиться.       Он поднял с земли сброшенный у котомок лук.       — Я пойду. В конце концов, мой лук тут тоже не просто так. А ты подожди меня и отдохни.       — Ладно, — не смогла не улыбнуться она, снова глубоко тронутая. — Тогда я пока разведу огонь. Обещаю не сильно переутомляться за этим делом. Благо, хвороста тут достаточно, — она похлопала ладонью по высохшему стволу, под которым только что сидела.       — Хорошо, — согласился Кили, поняв, что большего не добьется. — Я недалеко и недолго, соскучиться не успеешь.       — Уже успела, — ответила ему Тауриэль с улыбкой — утомленной, но такой прекрасной.       Он тут же вернул ей её — белозубую, яркую, став в момент совершенным мальчишкой, а после утопал в сумерки. Несколько раз обернувшись по дороге — ведь он ещё не отходил от неё толком с тех пор, как начался их поход. Всё было в порядке: Тауриэль сноровисто обламывала нижние сучья сухого дерева, кучка хвороста у ее ног всё росла. Даже это незатейливое и довольно грубое действие у нее выходило красиво.       Когда он вернулся, его встретило высокое пламя, жадно глодавшее иссохшие сучья. Тауриэль уже нагрела воды в котелке, оставалось бросить туда освежеванную добычу Кили, чтобы приготовить сытную похлебку.       — Кого ты поймал? — издалека приветствовала его она.       — Зайца, — ответил Кили, приподнимая за задние лапы обвисшую серую тушку.       Присмотревшись (эльфийским глазам подступившая ночь не помеха), Тауриэль увидела, что та уже была чисто выпотрошена. А когда добыча перекочевала к ней, заметила, что нигде в шкурке нет отверстия от стрелы.       — Я решил поберечь стрелы, — ответил на ее удивление Кили, — где тут ещё разживешься, чтоб пополнить запас. Так что поймал его так, руками.       Эльфийка с восхищением посмотрела на своего гнома. Раньше она считала, что только эльф способен подобраться к зверю насколько тихо и аккуратно, чтобы настичь его без стрельбы и силков. Кили продолжал ее поражать с каждым днем.       — Я говорила тебе, что ты исключительный? — лукаво и нежно спросила она, сноровисто свежуя тушку и разделывая ее для ужина.       Кили откровенно расцвел от гордости, едва удержавшись, чтоб не выпятить грудь колесом.       — Теперь скажи, что я самый сильный, умный и красивый — и я сразу пойму, что ты мне просто льстишь, — хохотнул гном, хлопаясь на плащ с нею рядом.       — Не-е-т, не дождешься! — звонко рассмеялась в ответ и Тауриэль. — Для самого умного тебе не хватает длинной белой бороды и серой шляпы с посохом! В остальном же… что же попишешь против правды?! — шутливо развела она руками, в одной из которых всё ещё был зажат кинжал, а в другой — заячий хвост.       — Ах, значит, борода всё-таки имеет значение? — в наигранном (ну почти) возмущении воскликнул Кили, потирая свою короткую щетину. Сколько насмешек в своё время ему пришлось из-за нее пережить! Но когда он научился смеяться вместе с насмешниками, стало значительно легче.       — Скажем так, — заливалась бубенцом Тауриэль, — я готова любить тебя даже с бородой! Ведь у наших мужчин борода растет только при возвращении из Амана, а это случалось-то всего несколько раз. Так что я не привыкла к такого рода украшениям. Но! — перебила готовое сорваться у него возражение она. — Ты всегда для меня будешь красавцем, что с бородой, что без!       Смех Кили оборвался, он посмотрел вдруг на нее тем самым, очень серьёзным взглядом — тёплым, непроглядным, почти благоговейным, совсем непохожим на недавнее бурное веселье. Не отрывая глаз, он нашел ее руку — ту, что с хвостом — поднял к губам и поцеловал в переплетение тонких венок на тыльной стороне ладони.       — Ты что, грязные же, — выдернула у него испачканную в заячьей крови конечность смущенная эльфийка. — Последи за нашим ужином, я схожу помою.       И она убежала к реке.       Кили провожал её взглядом, пока она не скрылась за низким прибрежным обрывчиком. Потом медленно перевел его на костер и, так же задумчиво, чтоб не сказать мечтательно, принялся мешать в котелке варево.       Когда Тауриэль вернулась, Кили так и сидел на том же месте, небрежно подперев голову рукой. Похлебка была почти готова, источая убийственный аромат, и Кили не спускал глаз с мерно булькавшего котелка.

***

      Этот вечер был ветреным и прохладным, сильные порывы не сдерживались ничем на широкой речной равнине. По небу спешили, подгоняемые свистящим кнутом, черные стада туч, предвещая непогоду.       Чтобы согреться, они жались поближе к костру и друг другу, деля один плащ на двоих. Второй, разложенный на земле, служил подстилкой. Кили вынырнул из-под плаща, слитным движением откинулся на спину — по туловищу прокатились холмики мышц, видимые даже через одежду. Закинув руки назад, он отстегнул от котомки одеяльную скатку, расправил, накинул на плечи эльфийке поверх плаща. Тауриэль тут же выкрутилась из кокона, распределила шерстяную ткань так, чтобы ее хватало и гному. Потом устроилась обратно, прильнула боком, протянула изящные длинные руки к пламени, глядя на танцующие языки широко раскрытыми глазами, и… запела… Ai! laurië lantar lassi súrinen, yéni únótimë ve rámar aldaron! Yéni ve lintë yuldar avánier mi oromardi lisse-miruvóreva Andúnë pella, Vardo tellumar nu luini yassen tintilar i eleni ómaryo airetári-lírinen.       Звуки тягучего, богатого гласными языка, напеваемые ее глубоким голосом, таинственно разносились в ночи.       Кили не понимал ни слова, но внутри него словно открылась некая потайная дверца, как некогда в склоне Горы, и в неё проваливалось всё вокруг: неспокойная ночь, припадающие и вновь вспыхивающие языки, отсветы на высоких скулах и медных прядях, словно тоже созданных из огня, тонкие руки, запястья которых, оба, он мог бы охватить пальцами, удивительной силы голос, которому просто некуда было вместиться в таком хрупком теле, печаль и надежда, внятные даже на чуждом ему наречии. И когда то, за дверцей, заполнилось до предела и больше, когда ещё хоть малость — и хлынуло б через край, песня кончилась, оставив его с раскрытой душой нараспашку.       — Это «Намариэ», — тихо, помолчав немного, сказала эльфийка. — Старинная песня моего народа. На забытом языке Заокраинного Запада, куда уходят и не возвращаются корабли… Она о том, что всё когда-то кончается, но вслед за собой несет новое начало… А ты, — обернувшись к нему в тесном коконе, вдруг спросила она, — споешь мне что-нибудь? Я слышала, как вы пели на пиру, такое гулкое многоголосье, словно сами горы звучат сдержанным рокотом. Это было красиво…       Кили смешался. С трудом притворив отверзтую настежь дверцу, а заодно и рот, пожевал губами, потом, собрав разбежавшиеся было слова (что оказалось непросто, разбежавшихся зайцев и то, пожалуй, легче), ответил:       — Я… не так хорошо пою, как остальные. Да и ни одной песни в голову не идёт.       Это была неправда, Кили знал множество песен — на кхуздуле, парочку — на Всеобщем, порой на пирах он даже играл на скрипке на пару с Фили, но петь их сейчас, после нее — разудалые гномьи песни, годные для лихого веселья, когда пиво течет рекой, казалось ему истинным кощунством.       — Не прибедняйся, — усмехнулась Тауриэль, точно уловив его сомнения. — Твой голос в числе прочих я различила отлично. Он почти так же глубок, как у Торина, но, в отличие от него, куда мягче. Спой мне ту песню, что была тогда на пиру. Которая про Эребор…       И, задавая тон и подбадривая его, чтобы ему не пришлось петь одному, тихонько затянула на Всеобщем: Мы бредем сквозь Мглистых гор хребет В пещеры, где, не брезжит свет. Наш путь лежит сквозь тьмы гранит, Чтобы найти злато в пути…       Внутри растеклось что-то теплое: она, эльфийская дева, сотканная из огня и звездного света, пела сейчас песню его народа. Набрав воздуху и решимости, Кили вплел свой голос в ее — сперва слишком тихо, стесненно, но с каждой нотой всё больше набирая силу. Ветра стонали в мраке ночном, Шептали ветви всё о своем, То рьян и ал огонь пылал, Бушуя с небом наравне...       Вместе у них получилось удивительно хорошо. На каком-то моменте кончились слова, что успела запомнить эльфийка, и она продолжила просто вести мелодию голосом. Глубокий молодой баритон и звонкий предвечный альт сплетались и расплетались в ночной тиши, разнося весть о небывалом единении двух народов, двух одинаково бьющихся сердец.       Отдавшись пению, Тауриэль прикрыла глаза. Когда же последний куплет отзвучал и она подняла веки, то увидела, что Кили неотрывно смотрит ей в лицо. В зрачках его, огромных, темных, мерцало по крошечной яркой точке от их костра. Наконец Кили сглотнул и отвёл взгляд в ночь.       — Что случилось, мелет нин? — шепотом, чтоб не разрушать нахлынувшую после песни тишину, спросила эльфийка, переплетая их пальцы.       — Ничего, — тут же откликнулся Кили, снова поворачиваясь к ней. — Просто… Я никогда раньше не пел так, как сегодня. Всегда только хором с другими и… это было по-другому.       Он бережно провел пальцем по ее ладони, почувствовал, как загрубевшая кожа царапает нежный безупречный шелк, остановился, не закончив движение.       — Я и сам с тобой какой-то другой, Тауриэль. Как будто не я, а кто-то вдвое сильнее, мудрее, больше... Я и прежде не жаловался на судьбу, мне казалось, что у меня чудесная жизнь, но после встречи с тобой я понял, что до тебя жил только наполовину.       — Как и я до тебя, мелет нин, как и я, — прошептала Тауриэль, склоняясь вбок и прислоняя щеку к его лохматой макушке.       Кили прикрыл глаза, ловя ее тепло на своей голове. Раньше он не понимал слова «вечность», думая, что это скучно и за бесконечную жизнь с тоски помереть можно. Но на такую вечность согласился бы без раздумий.       — Если б мне сейчас… — начал он севшим глуховатым голосом, — если б пришли и сказали: «Возвращайся домой, всё уладилось, никуда не нужно идти»… Я б не пошел. Без тебя б никуда не пошел.       — Мой дом там, где ты, — в тон ему ответила Тауриэль, и ее дыхание шевельнуло челку надо лбом. — Где бы ты ни был…       Счастливо, но почему-то рвано вздохнув, Кили пробрался рукой вдоль стенки шерстяного кокона и обнял ее, прижав к своему боку как можно крепче. Она сползла ему головой на колени, гнездясь, как домашняя кошка, и он с упоением утонул пальцами в живом огне ее волос, расплетенных на ночь.       — Спи, — пробормотал он в острое ушко. — Спи, азбаду мен***.       На черном сердитом небе в догонялки играли тучи, неся влагу иссушенным степям Прирунья и дальше, к Изгарным горам и бесплодным равнинам Мордора.