Возвращение легенды

***

      Плотик плыл, май кончался, река текла, а пейзажи вокруг менялись. Течение Келдуина стало мягче, спокойнее — вода теперь больше напоминала озеро, чем бурный поток. Суденышко их двигалось всё медленнее, но пока двигалось — день и ночь.       Тауриэль всё чаще говорила с Кили о том месте, куда они направляются. Она рассказывала ему древние предания про Мордор и Саурона, как сохранила их память эльдар. Но теперь её голос не звучал уже прежней тревогой — половина пути уже была за плечами, ничего, страшнее Вражьих мышей, с ними так и не случалось, и она начинала верить в их силу вместе, в то, что они дойдут, смогут, исполнят всё и вернутся.       — Когда-то, — напевно рассказывала она вечерами, когда солнце тонуло в блеске реки за их спинами, — Саурона звали иначе. Его истинным именем, полученным во время Музыки Айнур, было Майрон, что значило «несущий восхищение». И действительно, им восхищались все. Он был одним из самых могущественных Майар, творец, умелый искусник, обладавший чарами убеждать. Но после он склонился ко злу, его прельстили медоточивые речи Мелькора, мятежного Вала, и Майрон стал звать его своим наставником и владыкой. Имя Саурон дано ему эльфами, моими далекими предками. Он искусил и совратил многих из них, представ перед ними учителем и другом. Вместе с Извечным Врагом он подверг некоторых из эльдар страшным пыткам и проклятиям — и так, говорят, появились первые орки. В войне за прекрасные Сильмариллы он заслужил новое имя: Гортхаура Жестокого, ибо сердце его не знало жалости, а ум был изощрен и коварен. Множество зла совершил Саурон, но в Третью эпоху не видели в Арде его черной тени. Он пал, когда Исилдур силой отнял у него Кольцо, но не мог умереть, так как был он из бессмертного народа Амана. Спустя многие столетия появился он вновь под видом волшебника Некроманта на окраине моего леса. Именно тогда Зеленую Пущу, как тогда именовался мой дом, стали называть Лихолесьем, и расплодилась в нем нечисть, и свили тенета презренные отпрыски Унголиант. Одному из них мы обязаны нашим знакомством. Если бы те пауки не напали на вас или, не приведи Валар, я не поспела бы тебе на выручку, мы бы не плыли сейчас посреди Диких пустошей навстречу судьбе. Так переплетаются нити судеб в Средиземье, и так образуют созвучия отголоски предвечной Песни…       Кили слушал Тауриэль, не вставляя ни слова, без вечных своих ухмылок и прибауток. Сидел, по времени разбивал шестом закатную медь на воде, а после — пришедшую ей на смену мифриловую тропинку, и думал о причудливой вязи нитей судеб. Где-то в этом полотне тянется и его нить — такого маленького и незаметного в общем узоре, но, мнилось ему, не будь этой тонкой, невзрачного цвета камня ниточки — и рассыпалось бы, расползлось бы и полотно. И везде, куда бы ни шла его нитка, какие бы петли не вывязывала из нее судьба, виделась ему неустанно вьющаяся рядом вторая нить — зеленая с золотом, яркая и блестящая. Она вынырнула откуда-то из своих плетений и зазмеилась рядом с его — и стало так дотуда, пока бесконечное полотно охватывал мысленный взор. По крайней мере, Кили очень хотелось в это верить.

***

      Река уходила влево, слишком сильно забирая к востоку, в то время как Мордор лежал прямиком на юг. Предстояло делать выбор.       Если продолжать держаться реки, уже совсем полноводной и неторопливой, позволявшей делать не больше пяти с небольшим лиг в сутки, это ещё более замедлило бы их путь, многажды удлинив его. Но зато на пути не оказалось бы гор — гряды-стражника, обнимающей Черную страну с трех сторон, тогда как они подошли бы с четвертой.       Если идти напрямик, через земли истерлингов-кочевников, можно добраться гораздо быстрее, но и нежданных встреч на пути могло приключиться неизмеримо больше, а впереди их встретил бы перевал — пусть и, если карта была правдива, не столь высокий, как с западной стороны.       Вечером последней недели мая, уже по-летнему и по-южному душным, напоенным запахами степных вольных трав и робким ещё посвистом соловья, Кили и Тауриэль держали совет, пристав на ночь к берегу и не разводя костра. В отдалении, за соловьиными трелями, слышался лай собак, ветер приносил запах дыма и готовящейся еды: там было стойбище. Не стоило привлекать к их крошечному отряду излишнего внимания.       Тауриэль вслушивалась в густеющий сумрак, скользила взглядом то по недалекой глади реки, то по бескрайнему травяному морю. Одна ее рука лежала на рукоятке лука, готовая вмиг схватить его, если нужно, вторая бездумно бродила вдоль ворота, теребя уходящую под одежду тонкую цепь. Она молчала, ожидая его решения, но и гном тоже молчал.       — Что ты думаешь делать, Кили? — вскинула она наконец на него взор, и он не сразу нашелся с ответом, засмотревшись: глаза ее сияли отраженным звездным светом — мириады серебряных точек, спелых и крупных, каких не бывает на севере, укрывали спрятавшихся двоих своим покровом, процеживали сквозь себя ночь и глядели разом сверху и из ее зрачков.       — Я думаю, — с усилием оторвавшись от чудной картины, сказал гном, — идти надобно прямо. Через степи к Мордору. Чем быстрее мы доберемся, тем лучше.       Эльфийка вздохнула, но без печали или недовольства, а так, словно он сказал что-то, что она ждала от него услышать и лишь убедилась в этом.       — Я тоже так думаю, мелет нин. С каждым днем, что мы промедлим, Саурон становится только сильнее, с каждой неделей его армия ширится, всё прибывая из разных Валар забытых уголков Средиземья. Мыши — далеко не единственные его союзники, спешащие на неслышимый зов. Пока Враг ещё слаб, но если упустить время, он может стакнуться с истерлингами и харадримцами, как раньше уже бывало, и тогда его мощь возрастет многократно. Мордор наполнится войсками, и нам не удастся уже пробраться незамеченными, как, может быть, удастся сейчас. Нужно идти в Мордор скорее и покончить с этим.       Ее губы решительно сжались, а рука оставила цепь, слетела вниз, нашла и стиснула его руку. Кили крепко сжал её тонкие пальцы в ответ.       — Тогда решено. С утра — напрямик, без всякой реки и без промедлений. Жалко, конечно, бросать наш плотик — я уже как-то привык к нему за эти недели, — точно сам себе удивляясь, заметил он. — Но он сослужил свою службу, и дальше нам с ним не по пути. Как рассветет, я разберу его снова на бревна, чтоб он никому не смог выдать наше присутствие. Бревна пущу по реке — пусть их плывут. Если кто-то и выловит их ближе к устью, то никогда не подумает, чем они были и откуда взялись. А веревка твоя нам может ещё пригодиться в горах. Но, Тау, — окатил он ее долгим встревоженным взглядом, — путь через степь может быть трудным. Многие лиги пешком, может статься — подолгу без отдыха: на такой равнине не всегда и найдешь годное укрытие для ночевки. Готова ли ты к такому, хватит ли у тебя сил?..       — О, я готова, мой науг, — сверкнула глазами Тауриэль — то ли с вызовом, то ли с нежностью. — Я прекрасно отдохнула за время нашего плавания. Мои руки сильны и просят тетиву в руки, мои ноги быстры, как у лесного оленя. Мы пройдем через эти степи, как тени, и войдем в Твердыню Мрака, сокрушив ее. Tye-meláne*, Meletron**, — добавила она, мешая древний язык легенд с привычным ей синдарином, ведь именно так, должно быть, говорила когда-то о своей любви Берену прекрасная Тинувиэль. — Да пребудут с нами Валар на этом пути.       Квенья был ещё меньше знаком Кили, чем синдарин — если из второго он уже успел нахвататься словечек, рассыпаемых Тауриэль, то язык Заокраинного Запада и ушедших эпох оставался ему неведом. Но перевод ему не понадобился: иногда самый голос говорит куда больше, чем любые слова. Поэтому он только ясно улыбнулся, тряхнул темной гривой, как пони, и, чтоб не лопнуть от переполняющих его чувств, заговорил о другом.       — Отдыхай, — похлопал он по расстеленному плащу рядом с собой. — Завтра тебе потребуются силы.       — Только до второй вахты, callon***, — блеснула во тьме зубами эльфийка, укладывая голову ему на колени. — Я знаю уже твои хитрости наперечет! После полуночи разбуди меня, иначе получишь стрелу пониже спины!       — Ладно-ладно, — проворчал гном, набрасывая ей на плечи угол плаща. — Только во имя сохранения запаса стрел… — угрозам Тауриэль он, конечно, не верил, но обижать ее, пренебрегая шутливой просьбой, таящей в себе серьезное требование, не хотелось. Впрочем, «после полуночи» тоже бывает разное.