Возвращение легенды

      Степи тянулись разноцветным весенним ковром без конца и края. Под ветром ковыль шел волнами, навевая мысли о Море, которого Тауриэль никогда не видела. Только вместо чаек с их пронзительными криками, были вороны да ястребы, высматривающие с высоты зорким оком зазевавшуюся полевку.       Они шли пятый день, и пока им удавалось держаться в стороне от людских поселений. Но нынче вся степь перед ними лежала, истоптанная копытами лошадей. Здесь паслись табуны. А где табуны, там и табунщики. И негде было укрыться в бескрайнем просторе.       — Там пыль у горизонта, — приставив ладонь к глазам, сказала востроглазая эльфийка. — Конники. Много конников…       Кили нахмурился, из-под ладони всматриваясь вдаль и тоже различая будто бы крохотное серое облачко в далекой дали. Крохотное — потому что очень уж далеко. Но росло оно очень уж быстро. Вскоре и он уже ясно видел, что облачко — это клубы вздымаемой пыли, а ещё чуть спустя уловил и тяжкую дрожь земли, что нещадно били множество копыт.       Взгляд его заметался по сторонам, выискивая, где можно спрятаться. Ничего. Голая степь. Трава высотой ему выше пояса. Или увидят, или затопчут, не разглядев.       — Давай просто пойдем дальше, — сказала Тауриэль, решительно сжимая губы. — Если не разминемся с ними, попытаемся договориться. Я знаю пару слов на их языке, но они должны говорить и на Всеобщем.       Скрепя сердце, гном согласился. Истерлинги — всё же не орки, чтобы бросаться в драку немедля. Раньше, как знал он от Балина, и их караваны порой захаживали на широкие торжища между стенами Дейла и Эребора. Может, и обойдется.       — Хорошо, — кивнул он, проверяя, легко ли выходит меч из ножен, — но держись поближе ко мне.       Они продолжили путь через степь, стараясь держать средний темп — не слишком быстро (чтобы не привлекать внимания раньше времени), но и не медленно (чтобы успеть уйти в сторону с пути мчащихся скакунов).       Странное они, должно быть, являли собою зрелище. Высокая гордая эльфийка с пропыленными, но всё ещё очень яркими волосами. И приземистый широкоплечий гном ростом ей по плечо в легкой броне и подбитых металлом сапогах. Оба — с луками, что странно для одного из них. Да и вообще видеть их вместе было более чем странно. В любом месте Арды, а тем паче в восточных землях. Здесь и просто гнома нечасто увидишь, хотя порой они и сопровождали торговцев, нанимаясь в охрану. А уж вдвоем с эльфийкой…       Когда манош* клана Стервятника увидел это диво, путники уже не шли. Они стояли чуть в стороне от их пути, пропуская всадников. Едва он, сделав знак своим аскерам** следовать за собой, хлестнул коня, чтобы приблизиться к чужакам, коротышка, сурово набычившись, выступил вперед, закрыв собой эльфийку (сколько смог) и предупреждающе положил широкую ручищу на рукоять меча. Пока — только положил.       Несмотря на горячий нрав, дураком Кили не был. Он не стал бы кидаться с оружием на столь превосходящего противника. И дело было не в страхе — это чувство вообще посещало юного кхазад крайне редко и отнюдь не в схватке. Если его тут положат (а это будет делом пары мгновений с таким-то перевесом), Тауриэль останется совсем одна. В окружении толпы недружественных чужаков и в компании только проклятого Вражьего Кольца. Каким бы она ни была умелым воином, ей не выстоять, а значит — стоять сейчас должен он, как можно спокойнее и желательно молча.       — Главное, не говорить им, куда мы идем, — процедила сквозь зубы Тауриэль, глядя на приближающихся всадников. Все они были при коротких луках, почти у всех при поясе обретались кривые ножны. — Вдруг они уже оказались под сенью Мрака. И просто, — добавила она, вспоминая наставление Гэндальфа, — чем меньше ушей, тем целее тайна.       Всадники тем временем подлетели почти вплотную, обтекли их кругом, как вода обтекает камень, и замерли по воздетой руке и короткому возгласу вождя. Кили подавил инстинктивный порыв встать с эльфийкой спина к спине, как в винном погребе, вместо этого лишь тверже расставив ноги и буравя степняцкого предводителя жгучим взглядом из-под бровей: если решат нападать, пусть знают, что отдавать свою жизнь за так кхазад не станет. Только продавать — и дорого. Клинок его выдвинулся наполовину, сурово блеснув гномьей сталью. Тауриэль ласково положила ладонь поверх кольчужного плеча, утихомиривая его кипение. Кили медленно, толчками выдохнул, но меч не убрал.       Глаза маноша от такого зрелища перестали быть щёлочками, раскрывшись во всю ширь. Он ходил по степи пятьдесят зим, но ни разу не видел (да что там, и не слышал!), чтобы эти народы так взаимодействовали друг с другом.       — Кто вы такой и что делать в землях вастаков? — на ломаном Всеобщем вопросил манош, именуя истерлингов древним самоназванием.       С трудом расцепив сжатые челюсти, Кили качнулся на полшага вперед, скалой разделяя Тауриэль и этого желтолицего. Со всем возможным спокойствием, которое при должном старании могло бы сойти за уважение, ответил:       — Мы путники. Идем по своим делам.       — Откуда, зачем? — резко бросил вождь.       И тут, мягко обойдя Кили, вперед выступила Тауриэль.       — Да осияет звезда твой путь, да не охромеют твои кони, да будут сильны твои сыновья! — начала она по-восточному велеречиво. — О манош-ага, мы ничего не замышляем против тебя и любого из твоего племени. Мы просто путешествуем с моим… избранником. Позволь нам пройти.       Предводитель кочевников оторопел. Он не ожидал услышать таких речей от остроухой чужестранки, которых здесь и не видывали, но о которых ходили слухи, что они чванливы и непокорны, почитая всех, кому не отмерено вечности, за пыль под подошвами их сапог. Эта эльфийка обратилась к нему, как дОлжно, со всем почтением, какому с измальства обучены люди бескрайних трав. Это было едва ли не более дивно, чем ее рука на каменном плече гнома.       — Ехать за мной, — решил наконец предводитель. — Ночь шатер отдыхать, совет племя решать. Утро будет знать.       Он махнул своим воинам, чтобы чужеземцам выделили коней. Не подал виду, как изумлен, что холодная эльфийская дева назвала своим хабибом, своим избранником сына горного народа. Определенно звезды не врали, когда сулили большие перемены.       Кони были обычными для здешних земель: низкорослыми, коренастыми и мохноногими, с долгими гривами и хвостами. Тауриэль пришлось чуть сильнее согнуть колени, приноравливаясь к стременам — воины-истерлинги не превосходили ее ростом, а то и уступали, как тот, например, чей конь ей достался. Но сидела в седле она как влитая. Кили, стараясь не смотреть по сторонам, а главное — не слушать покатившихся гортанных смешков, не без труда взобрался на свою лошадь и обнаружил, что едва достает мысками сапог до стремян. Гномские пони бывали на пядь-другую ниже в холке даже этих невысоких коньков. Управлять лошадью в таком положении выходило очень неудобно. Оставалось надеяться, что та побежит за прочими без понуканий, а он не свалится с нее под чужие копыта, покрыв себя вечным позором.       — Хочешь, я поведу в поводу твою лошадь? — раздался сбоку от него тихий голос Тауриэль, пока манош отдавал отрывистые приказы. — А ты мог бы сесть позади меня. Так будет гораздо сподручнее.       В голову Кили бросился стыдный жар, но кивнул он сразу же, мрачно, но без раздумий, и скорее сполз, чем спрыгнул со слишком высокого седла. Эльфийка протянула ему руку, он, вновь залившись бордовой досадой, принял ее и вскарабкался за ее спину, стараясь не слишком теснить её своими коленями.       Сидеть позади нее, как малому ребенку, было больно для самолюбия, но всё же лучше, чем пытаться дотянуться до стремян чересчур короткими ногами.       Смуглые аскеры зубоскалили на своем наречии, наблюдая за этими упражнениями. Но впрямую не нарывались, наверняка не понаслышке зная остроту гномских секир и мечей. Кили чувствовал их взгляды, поневоле ловил и мерил на себя непонятные, но явно насмешливые слова. Он вцепился в ремень Тауриэль и опустил голову, стараясь ни на кого не смотреть: не выдержи он и скажи хоть одно дерзкое слово — и беды, так старательно отводимой эльфийкой, не миновать.       Внутри он старался успокаивать себя тем, что Громадины на то и Громадины, кроме роста ничем не способные превзойти его. А сам он — кхазад из отряда Торина Дубощита, одолевший такое, что этим кочевникам и не снилось. И пусть его ноги коротки для их лошадей, а рост вызывает смех степных воинов, дух его крепче стали, тверже подножий Одинокой Горы и горячее кузниц Махала!       Тауриэль подобрала поводья своего и бывшего его коня, сгребла их одной рукой, а второй мягко коснулась его колена:       — Не обращай внимания, прошу.       Кили хотел ответить, что его всё это совсем не трогает, но тут отряд истерлингов тронулся — и ему пришлось держаться крепче. Благо, аскерам вокруг них тоже стало некогда шутить.