Возвращение легенды

      Одежда кочевников была непривычной и странной.       Тауриэль накинула один за другим три халата, каждый плотнее другого, сунула ноги в узконосые кожаные туфли. Ее волосы, до скрипа отмытые и умащенные ароматным маслом, жена вождя заплела в два десятка тонких кос, прихватив их все вместе кожаной лентой.       Чувствовать себя свежей было приятно. Но расслабляться не стоило — она прицепила свои кинжалы прямо поверх халата, лук накинула на плечо. Поглядела на себя в отполированный медный круг, заменявший здесь зеркало. За ее плечом Хашхаш одобрительно воскликнула. Даже в таком диковинном наряде Тауриэль была хороша. Прическа из кос очень шла ей, подчеркивая тонкость черт и острые ушки.       Но своя внешность волновала ее сейчас в последнюю очередь.       — Мне нужно увидеться с Кили, — обратилась она просительно к доброй женщине. — Где он?       — Йок, — отрицательно цокнула языком она. — Тот с кем ты пришла? Кого назвала своим избранником? Тебе не положено ходить в его шатер, а ему — в твой. Ты увидишь его завтра. А сейчас — пойдем, я напою тебя чаем, и ты расскажешь мне о нем.

***

      Натягивая степняцкие тряпки, Кили старался на себя не смотреть. Пожалуй, совсем без штанов и то было лучше, чем в этом. Задуманные свободными, короткие шаровары из грубой ткани обтягивали его мускулистые бедра и икры — хорошо хоть не волочились за ним благодаря своей небольшой длине. Зато волочился халат, который и по степняцким меркам был долог, доставая вастакам до щиколоток. На Кили же он сидел, как на Торине парадная мантия — правда, вряд ли дядя в своих мехах выглядел хотя бы раз таким же посмешищем. Чтоб не мести пол, Кили подоткнул халат посередине за пояс штанов. Вышло еще нелепее, но хотя бы хвостом за ним полы больше не тащились. Войлочную шапку, выданную для комплекта, Кили надевать не стал.       Закончив с облачением, опоясавшись родной перевязью и сунув за ремень топор, гном направился к выходу из шатра. Отдернул входной полог, полной грудью вдохнул свежий ночной воздух, успел углядеть поредевшую цепочку костров в центре стойбища… Шагнуть за порог не успел.       — Ннэ, йок! — рядом с ним тут же возник один из парней. — Айбалта-бей не ходить туда-сюда, ждать тут, ждать завтра, мясо есть, кумыс пить!       Кили нахмурился, ничего не понимая. Если он гость здесь, то почему его не пускают идти куда вздумается? Если пленник, то почему у него осталось оружие, а сам он не связан?       — Мне нужно к Тауриэль. К эльфийке, — как можно более внятно проговорил он, для наглядности изображая ладонью острые эльфьи уши.       — Йок, — закрутил головой парень и несмело потянул Кили от выхода за рукав. — Ханум тоже кушать-пить. Завтра ходить к ханум. Сейчас мясо, кумыс.       Степняк настойчиво тыкал в центр шатра, к очагу, где подростки уже двигались по циновкам, освобождая место для Кили. Один из них наливал что-то белое из кувшина в маленькую глиняную миску — размером с чашку, но без всякого намека на ручку сбоку и низкую, словно на нее наступил тролль. Кили закатил глаза, про себя повторяя родословную Дурина, а дойдя до Торина Первого, почувствовал себя в силах пойти и сесть, куда сказано, а не заорать и пробить себе путь с боем.       Кумыс оказался очень странным на вкус и совсем не похож на привычное пиво или эль. Но после третьей чашки-миски в голове появилась приятная легкость, а в ногах наоборот тяжесть. Кили понял, что напиток довольно коварен, и благоразумно перешел на воду: вдруг придется сбегать среди ночи?! Там понадобятся ясная голова и твердость движений.       Парням явно очень хотелось расспросить Кили, откуда он, сражался ли он в настоящих битвах и, главное, кем ему приходится высокая эльфийка, чья чуждая красота заставила не одно отроческое сердце забиться чаще. Наверное, полагали они, чужак — истинно великий воин, если к нему снизошла такая дева!       Но их запаса слов на Всеобщем явно не хватало для подобных разговоров, поэтому они просто улыбались, трещали между собой, иногда хлопали Кили по плечу и подкладывали ему самые лучшие кусочки конины.

***

      Тауриэль медленно прихлебывала ароматный чай из глиняной пиалы. Иногда кидала в рот шарики соленого сыра или полоску вяленого мяса. И, как могла, отвечала доброй женщине на ее расспросы. Всего она сказать, разумеется, не могла, но решила быть настолько честной, насколько получится.       — Как вышло, дитя, что ты зовешь одного из горных кузнецов своим мужем? — спрашивала Хашхаш, подливая эльфийке чая. — Это… странно. Всё стойбище гудит пересудами, болтают, что пришли последние времена, раз творятся такие дела.       — Кили… он не муж мне, — потупившись, отвечала Тауриэль. — И до последних времен ещё далеко, так как наш союз вызвал недовольство у обоих наших народов.       — В степи, если женщина делит с мужчиной ложе, она считается его женой, — мудро улыбается степнячка с таким нестепным лицом. — И у нас случается, что дева сбегает с воином, если семьи не дают согласия. Проводит с ним ночь среди ковыля и возвращается обратно уже мужней женой. И никто не вправе уже их разлучить.       Тауриэль задумывается. Она множество раз делила с Кили твердую землю, ветвяной шалаш, шуршащие лежанки из трав, но ложе — никогда. И явно не в том смысле, что имела в виду добрая женщина.       Эльфийка краснеет, опуская голову:       — Я… мы…       — Неужто? — заливисто смеется Хашхаш. — У твоего гнома нет глаз или отсохли руки, что он упускает такую красоту?       — Нет! — вскидывается эльфийка. Она понимает, что Хашхаш судит по тому, как принято в степи, с их простыми нравами. Но для эльфа первая совместная ночь всегда — особая. Эльфы, как и гномы, любят один раз и навсегда. И ещё эльфы никогда не спешат, ведь им, бессмертным, некуда спешить. Но Кили был смертным, хоть жили гномы и долго. И всё же: он никогда, ни словом, ни жестом, ни намеком не торопил ее, не выказывал нетерпения. Только берёг. Несмотря на то, что эта весна могла для них стать последней. — Нет, просто… Просто сейчас не время… — неловко заканчивает Тауриэль.       Хашхаш внимательно вглядывается в ее лицо и, видимо, что-то вычитав на нем, тихо и удивленно произносит:       — Твой мужчина очень любит тебя, дитя. Так, как любят в легендах…       Тауриэль снова розовеет, утыкаясь в пиалу. На сердце разливается тепло, будто его тоже целиком обмакнули в душистый чай.       — Да, — опустив ресницы и нежно улыбаясь, отвечает она.

***

      Один из парней, сидящий по правую руку от Кили, наклонил к нему голову и что-то настойчиво залопотал, приближая кувшин к его чашке. Кили накрыл посудину ладонью, а сам попытался если не разобрать, что там говорит истерлинг, то хотя бы в общем догадаться о смысле по лицу. Не то чтобы преуспел: лица у мальчишек были почти одинаковые, смуглые, плоские, улыбчивые, слова сливались в одну непонятную тарабарщину.       Его попытки, наверное, слишком явственно отразились на нем, так как вастаки сначала рассмеялись, а потом загомонили пуще прежнего.       — Счастье любит тебя, — постарался собрать весь свой запас Всеобщего тот юноша, что не пустил его из шатра. — Жена — из народа звёзд. Красивая. Воин. Повезло. Будут сильные сыновья.       Уши у Кили снова вспыхнули, жар перетек на щеки, а оттуда стал подбираться к шее. Обсуждать Тауриэль с кем-то, ещё и не имея для того слов, ещё и… в таком ключе было смерти подобно. Он покачал опущенной головой, спрятав в вихрах уши, и коротко буркнул:       — Всё не так просто.       — Просто! — хохотнул парень, снова хлопнув Кили по плечу. — Зачем сложно? Пей! За свою женщину!       Эту чашку кумыса пришлось выпить. Иначе нужно было бы слишком много всего объяснять — и он был не уверен, что удалось бы, никого не обидев.       Потом парни стали постепенно укладываться на покой, расползаясь по своим циновкам вдоль стен шатра. Указали на циновку и Кили, но он всё не решался заснуть. Вдруг Тау подаст какой-нибудь знак, вдруг придется действовать? Но в какой-то момент веки, отяжеленные выпитым, устало смежились, и Кили провалился в сон. Полусидя, оперевшись о несущий шест, с мечом на коленях.