Возвращение легенды

      Так начался их путь через Мордор. Им предстояло пройти около сотни лиг почти через всю страну до Ородруина, Роковой горы. С этих пор шли по ночам, сторожко прислушиваясь и всматриваясь в каждую тень. На день искали укрытие и спали по очереди. Что эльфы, что гномы прекрасно видят в темноте, поэтому ночные переходы не составляли большой проблемы, зато орки не могли застигнуть их во время отдыха, так как не выносили солнечного света и рыскали только с наступлением ночи. В восточной части страны их не было вовсе, по мере продвижения вглубь изредка стали попадаться небольшие их поселения, больше похожие на полевые лагеря. Пока что их удавалось обходить при свете дня, когда орки прятались, и столкновений не случалось. Но эта удача не могла длиться слишком долго.       Как ни странно, днёвки для Тау оказались гораздо спокойнее, чем сон в ночное время. Ее кошмары побледнели и словно бы отступили, оставшись лишь мрачной тенью на краешке каждого сновидения, напоминанием о том, что они всё ещё здесь. Она больше не просыпалась с криком, даже шаг ее во время их очередного марш-броска стал легче и четче. Но бледность не проходила, а на лице, казалось, остались одни ярко-изумрудные глаза. Они то лихорадочно блестели, то обращались куда-то внутрь себя.       В такие моменты она особенно пугала Кили. Когда ее взгляд укрывала тень, унося его в неизвестные дали, гном старался коснуться ее, взять за руку или просто дотронуться до локтя — вернуть оттуда, куда уходила она в своих мыслях. Это помогало. До следующего раза. А ещё Тауриэль почти перестала есть, только жадно пила горьковатую, пропахшую гарью воду. Для полного жизни кхазад, не терявшего аппетита ни в диких пустошах, ни в зачарованных лесах, ни в эльфийских темницах, это было, пожалуй, страшнее и непонятнее всего.       — Вот, возьми, — протягивал он ей кусочек мяса пойманной и зажаренной ящерки. Очищенный от шкурки и косточек — сразу положить в рот.       — Благодарю, мелет нин, я не голодна, — с тихой улыбкой отвечала Тауриэль, бродя пальцами по кожаным швам фляжки. — Ешь сам, прошу. Мне хочется только пить.       Она отпивала глоток — капля катилась по истончившейся шее, оставляя за собой размытую пыльную полосу. И взор ее вновь уплывал от его лица, будто за ним, перед ним или вместо него виделось ей что-то другое.       — Тау, отдай мне его, сними с себя эту ношу, — просил Кили сердито — но сердился он не на нее. — Я не могу смотреть, как ты таешь.       — Ни за что, — качала потемневшими, ржавыми косами эльде — так, что он отступался, кляня все на свете легенды, Кольцо и себя. И шептала в горлышко фляги, снова вздетой к губам — так тихо, что он едва разбирал: — Тебя оно не получит.       Храбрый кхазад бил себя по колену и до боли в глазах утюжил взглядом западный горизонт, где вот-вот должна была замаячить верхушка Ородруина. Горизонт был гол и пуст, но так ему не приходилось снова встречаться с ее отрешенным взглядом.

***

      Тауриэль держалась на голом упрямстве. Когда мучавшие ее еженощно кошмары слегка отступили, она решила, что поборола их. В этих кошмарах безликая и безжалостная тьма раз за разом накрывала и пожирала всё, что ей дорого. Древесный дом в гуще леса, поляны и перелески, где она знала каждый кустик наперечет. И, главное, Кили. Каждый раз, когда тьма тянула черные щупальца к Кили, Тауриэль и просыпалась в слезах.       Теперь этих снов не было. Только страх потерять его в лапах ненасытной тьмы остался с ней наяву: легкой, но постоянной тревогой, туманной дымкой на сердце. Ей всё чаще казалось, что что-то зовет ее издалека — и этот зов не сулил ничего хорошего. Всё чаще ее рука, будто обладая собственной волей, блуждала по груди, трогая, ощупывая, сжимая золотой ободок через рубашку.       Однажды она оступилась. Сроду не падавшая, перелетавшая белкой с ветки на ветку на высоте сотни футов, ни разу не поскользнувшаяся, балансируя на скользких камнях — она споткнулась о камень и упала, больно ссадив ладони. Просто на секунду помутилось зрение, и этой секунды хватило для одного неверного движения.       Она тут же вскочила, досадуя на себя за оплошность, раньше, чем ее успел поднять кинувшийся на выручку Кили. Но было поздно. Шум был услышан. Пятерка дозорных орков, шарахавшихся вокруг лагеря, который Тауриэль и Кили обходили в чернильной тьме по широкой дуге, встревожилась непонятными звуками и тряской рысцой побежала им наперерез.       Уже выхватывая меч, Кили поймал распахнутый, виноватый взгляд эльфийки, но тот тут же сменился, став жестким, собранным, когда в ее ладони скользнули рукояти скимитаров. Сейчас он узнавал прежнюю Тауриэль — бесстрашную неукротимую воительницу.       Они успели встать друг к другу спинами, прежде чем орочий дозор добежал до них. И следующие несколько минут Тауриэль казалось, что вокруг снова Воронья высота: лязг металла о металл, орочьи хрипы и брызги черной крови. Битва заставила ее встрепенуться: кинжалы так и летали вокруг нее серебристыми росчерками. Рядом гневно свистел, разрывая воздух широкими замахами, меч Кили.       О себе молодой кхазад не думал ни мгновения. Только о том, что он — единственная преграда на пути между кривой орочьей сталью и Тауриэль. И он рубился, как в последний раз, отбивая грубые тяжелые ятаганы (однажды — вместе с рукой), разваливая плоть, взрывая фонтанчики черной крови, брызгами оседавшей на лице.       Хвала Валар, за дозорной пятеркой не подтянулось подкрепление. Тауриэль казалось, что они производят очень много шума, но на самом деле орки умирали быстро и достаточно тихо. В основном лагере никто не услышал боя. Спустя пять минут, растянувшихся в часы, всё было кончено.       — Ты не ранен? — запыхавшись, выдохнула эльфийка, с тревогой глядя на гнома, с ног до головы заляпанного кровью. Темень скрадывала цвета, не позволяя различить, есть ли среди пятен красные.       Один орк ещё шевелился. Скорее, это были предсмертные судороги — с разрубленным от плеча до пояса туловом долго не живут, но Кили всё же пригвоздил поганца ударом в грудь — для верности. Потом шумно выдохнул, унимая горячку боя, обтер клинок о лохмотья, заменявшие орку штаны.       — Нет, я цел, — вскинул он лохматую голову на эльфийку. Быстро и хватко оглядел ее с сапог до макушки. Она часто дышала, но на ногах держалась уверенно, выглядя в порядке. В большем порядке, чем он привык видеть за эти дни. — А ты?       — Тоже, — кивнула Тауриэль, машинально зализывая длинную царапину на руке. Орочьи ятаганы нередко смазаны ядом, но на вкус ничего подозрительного не обнаружилось. — Нужно уходить, — заторопилась она.       — Погоди! — остановил ее Кили. Он бросил меч в ножны и, кривясь от омерзения, схватился за ноги лежащего ближе всех орка. — Давай сделаем так, будто они сами передрались друг с другом?       — Из-за чего? — птицами вознеслись медные брови.       — Можно подумать, этим тварям нужен какой-то повод! — пропыхтел Кили, подтаскивая орка к другому и придавая более достоверную позу начавшей костенеть руке с изогнутым клинком. — Среди орков это обычное дело, найдут их поутру остальные — не сильно и удивятся. Но вообще… — он разогнулся и закопался пальцами в потайном кошеле под ремнем. — Например, из-за этого. Что скажешь?       В ладони его сверкнул под скупыми звездами крупный рубин. Не самой чистой воды, но зато он нашел его сам, когда, образцовым наследником, помогал в шахтах. В кошеле были и другие камни, и золото — какой же кхазад (тем паче, имея под боком сокровищницу Эребора) отправляется в дальний путь без запаса на черный день? И вот черный день (вернее, ночь) наступил, требуя платы. Тауриэль смотрела то на рубин, то на Кили с неподдельным, таким знакомым и таким уже почти позабытым восхищением. У гнома заныли зубы от мысли, что ещё так недавно это выражение бывало на ее лице куда чаще, чем отстраненность и грусть.       «Добычу» Кили всунул в скрюченную лапу самому изрубленному из орков (ему довелось отведать сокрушительного удара Кили по маковке, отчего та лопнула, как перезрелый плод). Остальные уродливые тела они быстро и сноровисто разложили так, что создавалось впечатление междоусобной драки. Пару капель красной крови из своего пореза Тауриэль тщательно растерла сапогами и присыпала сверху землей, чтобы орки не смогли ее унюхать.       — Красота! — прищелкнул языком Кили, обозревая плоды их трудов.       — Теперь идем, — не желая растрачивать попусту неожиданный прилив бодрости, снова заспешила Тауриэль. — Скорее!       Эльфийка чувствовала себя поразительно живой и, на удивление, отдохнувшей, несмотря на недавний напряженный бой. Пелена перед глазами отступила, ее переполняли силы, как давно уже не бывало, ноги были легкими, а тело послушным — как раньше. Она с легкостью отмахала вслед за Кили три с половиной лиги, пока не наступил рассвет.       Затем они снизили темп, но идти продолжили и шли почти до полудня. Тауриэль не хотелось останавливаться на днёвку: она совершенно не устала и боялась, что позабывая уже легкость исчезнет, стоит остановиться, и не вернется вновь. Но Кили нужен был отдых. Он и так спал урывками предыдущие неизвестно сколько ночей, даже в ее вахты продолжая чутко прислушиваться сквозь сон к ее состоянию. Ему нужно было поспать.       Решено, подумала она, пусть он отдыхает, а она посторожит, сама не смыкая глаз. Может быть, тогда она сумеет сохранить эту звонкую бодрость хотя бы ещё один день.       Но ее чудный план встретил неожиданное препятствие: спать, оставив ее на страже, Кили отказался наотрез.       — Поспи, мелет нин, — ласково обратилась к нему эльфийка, когда они устроились на днёвку под сенью голой черной скалы. Эти скалы невысокими уступами плавно поднимались вверх, и в их вершинах где-то пряталась древняя твердыня Саурона, Барад-Дур. Им предстояло миновать его, чтобы дойти до Ородруина. Путь их постепенно близился к концу. — Поспи, я покараулю. Я совершенно не хочу спать.       — Вот ещё придумала, — фыркнул гном, расстилая в тени скалы одеяло. — Это я покараулю, а ты поспишь. Тебе только кажется, что не хочешь — обычное дело после того, как хорошо помашешь клинком. Но тебе нужно беречь силы — Махал с ним, с нашим походом, ради себя! Ложись, — похлопал он по колючей ткани.       Он не сказал, какое чувство вызывают в нем ее изможденные черты с голубыми тенями вокруг огромных горящих глаз. Нервно перебирающие по портупее пальцы. Губы, почти сравнявшиеся по цвету с и всегда-то бледной, а сейчас какой-то лунно-белесой кожей лица. Она всё равно была прекрасна — даже такая, но эта прелесть пугала до ёканья в животе.       — Нет! — почти в ужасе вскрикнула Тауриэль, словно он предложил ей нечто страшное. — Нет, мне нельзя… — уже тише добавила она.       Кили так и замер с занесенной для очередного хлопка ладонью. Нельзя? Она боится спать?! И тут до него дошло: она боится того, что увидит во сне снова.       Словно отвечая на эту его догадку, Тауриэль выдавила улыбку, мучительно пытаясь объяснить — и чтобы быть внятной, и не переполошив его сильнее прежнего.       — Мои сны… как будто выпивают из меня силы, вместо того чтобы давать их. И я словно сплю наяву, уже не первый день. Если бы не это, я не споткнулась бы ночью о проклятый камень — и орки бы в жизни не обнаружили нас. А сейчас я не сплю. Сейчас я всё вижу четко и ясно, ничто не туманит мой разум и взор. И… мне нельзя это потерять. До цели нашего похода осталось всего перехода два, много три. Я сумею продержаться это время без сна, я же всё-таки эльфийка. А отосплюсь — потом, за всё разом. Так будет лучше, поверь, — ласково взглянула на него Тауриэль. — А вот тебе необходимо отдохнуть. Прошу тебя, — добавила она, скидывая плащ и накрывая им поверх грубое одеяло.       Кили смотрел на ее движения — уверенные, отточенные, смотрел, как она старается сделать уютнее скудное походное ложе — для него, и в его сердце росла боль. Отказать ей, когда она так настойчиво просит, а тем более заставить ее спать, когда она этому так противится, он не мог. Но и засыпать не собирался, надеясь подловить момент, когда чрезмерное оживление ее отпустит, и она всё-таки согласится прилечь. Позволить ей ещё и не спать он не мог тоже.       — Ложись, — прерывая его раздумья, повторила Тауриэль с мягкой настойчивостью. — Я расчешу тебе волосы…       Тауриэль достала из подсумка деревянный гребешок. Кили очень любил, когда она возилась с его волосами, всегда млел и растекался умильной лужицей под ее руками. Но на попытки заплести ему косу ещё в один из первых привалов в пустошах Рованиона, отчаянно покраснел, объяснив, что первую косу воину заплетает та, что… та, которая… в общем, после того, как… Тогда Тауриэль рассмеялась и прервала его неловкие попытки объясниться, больше не пытаясь его заплетать, но не отказывая им обоим в удовольствии — ей расчесывать, ему — быть расчесанным.       Последние недели гребешок не появлялся на свет, пока Тауриэль боролась со своими тенями, и густая шевелюра Кили приобрела определенное сходство с вороньим гнездом. Теперь она жаждала это исправить.       Дуринсон вздохнул и растянулся поверх плаща, умостив голову у нее на коленях. Тяжелые веки сами прикрыли глаза, горным обвалом навалилась усталость, конечности налились расплавленным чугуном. И только ее осторожные прикосновения к голове держали его на плаву — вопреки всем обвалам. «Я только немного полежу», — пообещал себе Кили, отдаваясь во власть ее рук.       Волосок к волоску, воронье гнездо медленно сдавало свои позиции, превращаясь снова в густую каштановую копну. В отличие от старших гномов, волосы Кили украшала лишь одинокая серебряная заколка, знак принадлежности к высокому роду и подарок матери. Тауриэль уже знала, что косы и украшения, что в прическе, что в бороде говорят искушенному взгляду многое о социальном статусе их обладателя: женат или холост, отец сыновей или — благословение Махала! — дочери, каков его достаток и род занятий — и многое другое.       Когда-нибудь, она верила, в волосах Кили появится «та самая» первая коса, заплетенная ее пальцами. А потом и другая, обозначающая узаконенное супружество. Когда-нибудь, если им повезет выжить, довершив свой поход.       Кили спал, встревоженно хмурясь во сне. Его рот сжимался в упрямую линию, а тень от длинных ресниц трепетала на загорелых щеках.       — Я не позволю тебя коснуться никакому злу, мелет нин, — неслышно шептала Тауриэль, разбирая густую каштановую кисею.