Возвращение легенды

      Так прошло три дня — или ночи, кто их теперь разберет, если на небе ни солнца, ни луны. Тауриэль не спала, лишь смотрела прямо перед собой в часы отдыха отрешенным взглядом. Руки она сцепляла в замок поверх рукоятки кинжала, не позволяя своевольным пальцам вновь начать свое восхождение к висящему на груди Кольцу.       Барад-Дур они благополучно миновали — сосредоточенные вокруг замка орки создавали достаточно шума и суеты, чтобы две осторожные тени смогли проскользнуть мимо них ненамеченными. Оставался последний бросок. Последний переход. Роковая Гора уже вздымала свою багрово пламенеющую вершину невдалеке перед ними.       Это питало — нет, не силы, их почти не осталось, а тяжелое гномье упрямство, берущее начало у вечного камня. Кили устал до изнеможения — за эти дни он почти не спал, постоянно следил за Тауриэль, чтобы ни её взгляд, ни мысли не затянуло Тьмой, чтоб вовремя перехватить руку, подсунуть флягу с водой, назвать по имени, возвращая. Но вся его усталость не имела значения. Ей всё равно приходилось куда хуже. А он… Он знал, что должен выдержать — и он выдержит.       На одном из последних привалов, напоив Тауриэль (во фляге осталось совсем немного), укутав ее в одеяло (хотя вокруг стояла неподвижная духота) и привычно уже захватив в плен ее кисти (не давая своевольничать), он вжался лицом в колючую ткань, укрывающую ее плечи (даже через нее чувствовались твердые выступы костей).       — Почти дошли.       — Да… почти… — как неживая ответила эльфийка. — Оно… оно чувствует, что уже близко. И наливается силой… и злобой. Мне кажется, я не смогу…       Первым порывом было стиснуть кулаки, но в них лежали тонкие хрупкие пальцы, поэтому он стиснул зубы:       — Сможешь. Уже смогла. Завтра… — пришлось прерваться, сглатывая тугой комок. — Завтра всё это кончится. Просто рассеется, как… — он вовремя остановился, чтоб не брякнуть: «как дурной сон». Дурные сны нынче и не думали развеиваться.       Сместившись вбок, коленями комкая подстеленный плащ, Кили заглянул в любимое лицо — успела ли расслышать едва удержанную оговорку? И увидел, как зеленые глаза снова тонут в дымной тусклой пелене. Как они расширяются в ужасе, видя то, чего не было здесь. Почувствовал, как отросшие острые ногти впиваются в дубовую кожу его ладоней.       — Помоги мне, мелет нин! — отчаянием прозвенела Тауриэль, и поверх тумана ее глаза заволокло слезами. — Помоги!..       Не зная, чем помочь, как отогнать от нее Тьму, он сгреб ее в охапку вместе с одеялом и, сам смаргивая отчаяние, горячо зашептал в острое эльфийское ушко:       — Знаешь, Тауриэль, в Синих горах по весне распускаются эдельвейсы. Ты видела когда-нибудь эдельвейсы? Они такие белые, с острыми лепестками, похожие на звёзды. Я раньше не думал, что они похожи на звёзды, потому что не замечал звёзд. А теперь знаю: они похожи на звёзды и на тебя. Они расцветают прямо на голых скалах и не страшатся ни засухи, ни бурь. Они цепляются за трещины гор корнями и тянутся, тянутся вверх своими звездными упрямыми головками, как будто им всё нипочем. Я обязательно покажу тебе их, Тау — горы, в которых я вырос, и эти цветы-звезды…       — А огненную луну? — вдруг спрашивает Тауриэль, и он с радостным изумлением видит на губах ее улыбку, а в глазах — яркий предвечный свет зеленеющей жизни.       От теплых его прикосновений, от ощущения мозолистой крепкой ладони, так бережно и, в то же время, сильно сжимающей ее, от его горячего шепота о цветах и звездах Тауриэль словно приходит в себя.       — И огненную луну, — обещает Кили. — И всё, что ты захочешь разделить со мной.       — Ты снова спасаешь меня, мелет нин, — она быстро, но нежно целует его в щетину у губ, выкручивается из его рук и легко, как прежде, вскакивает на ноги. И тут же качается, как тростник под ветром, едва не падая.       — Нужно идти, — убежденно твердит она подхватившему ее гному. — Сейчас, Кили! Пока я ещё могу…

***

      Так они и подошли к подножию Роковой Горы. Низкорослый гном, крепко обнимающий на ходу стройную высокую эльфийку. Один — опора для второй. Несокрушимость камня и живая сила зеленеющей земли. Противоположные. Но необходимые друг другу, как две половинки одного семени.       Он почти тащил ее, обхватив хрупкую, будто веточка, талию, переняв на себя большую часть ее веса. Она упрямо переступала непослушными ногами, волочила себя вперед, опираясь на него. Голова ее под гнетом всё тяжелеющего с каждым шагом Кольца клонилась ниже и ниже вперед.       — Я держу тебя. И не отпущу, — шорохом меж камней отдавался свистящий шепот.

***

      Тауриэль упала, одолев где-то треть подъема. Просто сложилась в коленях, опустившись на камни и скользнув вниз в руках держащего ее гнома. Покачала головой на его панический взгляд:       — Больше… не… могу…       Кили тяжело грянулся рядом с ней, не отняв рук, не давая улечься бессильным комком окончательно.       — Тау… — в закатившиеся белки под почти смежившимися веками. — Тау, мы уже почти там!..       — Иди, Кили… иди один, — непослушным языком проговорила она, дергая за цепочку в стремлении ее сорвать и передать ему, но пальцы скользили, скребли по ткани и коже впустую. — Забери… забери его сам… Иди — и закончи это… И… помни меня!..       Хотелось орать — прямо в это лишенное солнца небо, в голые, лаково блестящие потеки застывшей лавы вокруг, в морду тому, кого прозвали Всеобщим Врагом. Вот и пришло время: исполнить свое обещание. То, которое она стребовала у него на пути к Горгороту. То, которое он не должен был исполнять.       — Оз, трох!* — рыкнул Кили. — Нет!       Было и второе обещание. Когда у нее закончатся силы.       Он сбросил с плеча лук и котомку, чтобы не мешались, подхватил Тауриэль под колени и плечи — и всегда-то легкая и стройная, теперь она сделалась совсем невесомой. Поудобнее пристроил поникшую голову у себя на плече. Наполнил легкие дымным густым жаром, зарычал в полный голос, пронзив взглядом такую близкую уже вершину. И, упрямо набычившись, потопал вверх.

***

      В какой-то момент под ноги подвернулись истертые древние ступени: древняя лестница, ведущая к Саммат Наур, Роковой Расселине, прямо от башен Сауроновой твердыни. По этим плитам Враг шел, когда Единое Кольцо было отковано на огне усмиренного вулкана. Эти же плиты ложились под сапоги Кили, пока он со своей драгоценной ношей поднимался к жерлу.       Тауриэль у него на руках слабо дышала, ее рука, обнимавшая его за шею, была холодной, как лед.       Наконец — арка, разверстая пасть Горы, залитая багровым потусторонним светом. Далеко над пламенем выдается вперед длинный каменный язык, по которому можно пройти, встав над самой огненной глоткой. Жар — как в гномской кузнице. По лицу Кили струится пот, когда он укладывает Тауриэль на каменные плиты в начале этого языка и тревожно всматривается в ее лицо. Удивительно спокойное, будто она наконец заснула. Только теперь Кили отдал бы всё, чтобы ее разбудить.       Он знал лишь один способ, он всем существом надеялся, что это поможет: ее нужно избавить от ее ноши, нужно выполнить то, ради чего они терпели столько лишений. Нужно избавить Тауриэль от Кольца.       Ворот туники подался под пальцами, обнажая лебяжью шею и трогательный выступ ключицы. На шее редко-редко вздрагивала голубая жилка, по ключице, прилипнув к влажной коже, змеилась тонкая цепь. А на ней…       Впервые Кили видел Кольцо так близко. Впервые коснулся, высвобождая из проймы воротника. Кольцо разом пылало жаром и обдавало холодом. Яростно требовало: возьми! надень! владей! — и одновременно отталкивало своей чуждой волей: не тронь! Кольцо было идеально по своей форме, цвету, пробе, оно было воистину прекрасно — уж кому как не гному разбираться в таких вещах.       И это идеальное, манящее, восхитительное Кольцо отбирало сейчас силы у его возлюбленной. У его азбаду — владычицы его сердца.       Руки дрожали, когда Кили, схватив тонкую цепку по обе стороны от Кольца, зло и коротко дернул, выпуская его на волю. Он старался, чтобы его рывок не потревожил Тауриэль, но всё равно голова ее беспомощно дернулась. Кольцо, словно подмигивая, скатилось ему в ладонь. И… Кили не ощутил ничего, кроме ненависти, глянув на него в последний раз.       Оказавшись в плену крепких широких пальцев, Кольцо словно съежилось и растеряло часть своего блеска и дьявольской привлекательности. А может, то душа Кили, верная, цельная и преданная душа увидела его истинную суть. Миг искушения миновал. Теперь в его руках было чистое Зло, он это видел так же ясно, как и то, что веки Тауриэль затрепетали, едва источник ее немощи оказался разлучен с ней.       Кили широко размахнулся и…       — Скорей, Кили! — внезапно вернувшиеся силы наполнили голос Тауриэль звоном отчаяния. — Не медли! Бросай его вниз! В огонь!       …швырнул его в Роковую Расселину.       Кольцо полетело — по длинной пологой дуге, пущенное со щедро отмеренной гномьей силой, проходя сквозь багровые отсветы, завивающийся вязью пар, над длинным каменным пирсом, смотрящим в бездну. А потом — исчезло за ним, канув в огненный хаос жерла.