Возвращение легенды

      Своды древней кузницы содрогнулись, по ним прошла первая, ещё ленивая пока, неспешная волна.       И Кили, и Тауриэль почувствовали это одновременно. Он — нутряным врожденным нюхом сына гор, чующего возможный обвал за милю. Она — обостренным чутьем, дарованным всем Перворожденным и позволяющим ощущать малейшие токи воздуха.       Они заполошно переглянулись и поняли друг друга без слов. Всё решали секунды. Тауриэль, опираясь о стену, начала подниматься на ноги, но Кили оказался быстрее. Он снова взвалил ее на себя и опрометью бросился к выходу из пещеры.       Земля под ногами плясала, тыкалась в подбитые металлом подошвы под замысловатыми углами при каждом скачке. На бегу, отрываясь ими от тверди, Кили чувствовал на миг-другой, что то ли падает, то ли летит. Ни то, ни другое ему никогда не нравилось.       Сверху раздавался треск, будто свод Горы кто-то рвал могучими руками, как он только что — серебряную цепочку. За ворот сыпались пыль и крошка, но до того, как посыпались обломки побольше, Кили успел выскочить из арки наружу и припустил вниз, втягивая голову в плечи и прикрывая Тауриэль у себя на руках согнутым корпусом от разлетающихся камней. Пока — мелких, как градины.       Гора стенала, дрожала, ходила ходуном. Кили бежал, как не бегал ещё никогда в жизни. Тауриэль смотрела ему в склоненное лицо широко распахнутыми глазами — впервые за много дней живыми и ясными, лишенными смертной тени. Склон казался бесконечным, а «градины» всё крупнели, походя уже на булыжники мостовой, а вскоре посыпались уже и настоящие глыбы. До сей поры — мимо.       Очередная судорога Горы выбила-таки землю у него из-под ног, и они покатились вниз вместе с подпрыгивающими валунами. Кили до последнего старался не выпускать из рук эльфийку, оберегая от ударов о землю своим телом. Но в какой-то момент сила падения растащила их врозь, и дальше они катились порознь, пока не остановились у небольшого наплыва старой лавы у самого подножия. Кили вскочил на ноги первым — крепкие кости и прочная кожа гнома не сильно пострадали от экстремального спуска. Как бы то ни было, это сильно (и быстро) приблизило их к концу склона.       Едва поднявшись, он кинулся к лежащей неподалеку Тауриэль. Ее бросило навзничь, с раскинутыми руками — словно она захотела обнять небо. Кили гнал от себя черные мысли, когда падал возле нее на колени, бегло ощупывал, приподнимал ей голову.       — Тау, только очнись, ну пожалуйста, Тау, только не сейчас!.. — бормотал он, не слыша толком себя.       И Тауриэль очнулась. Распахнула глаза, поморгала, села, поддерживаемая им под плечи. Помотала тяжелой головой. По виску из-под пыльных косичек ползла длинная алая струйка.       Вдруг зрачки ее расширились, она ухватила Кили за руку и рывком вскочила на ноги, охнув и поморщившись. Но это были такие мелочи по сравнению с тем, что надвигалось на них со спины.       — Кили!.. — указала она пальцем за его плечо. Там, обманчиво медленно, лениво, но всё больше набирая скорость, катился с покореженной вершины сплошной огненный вал. Вулкан проснулся.       — Бежим! — первым приходя в себя, гаркнул гном. Попытался снова сгрести ее, но Тауриэль не далась, лишь ухватила его за руку, увлекая вперед.       И они снова понеслись. Не разбирая дороги, подгоняемые горячим дыханием лавы в спину. Склон наконец сошел на нет, дальше расстилалась сплошная черная равнина Горгорота, спаянная напластованиями прошлых извержений: черных и глянцевых, как стекло.       Было понятно, что от стихии не убежать. Лава двигалась медленно — на фоне неподвижных камней. Но гораздо быстрее бегущих фигурок. Вот-вот она догонит их и обратит плоть в пепел, а кости вплавит в новый слой застывшего стекла.       — Сюда! — сориентировался Кили, подскочив к единственной на всю равнину возвышенности. Это был здоровенный валун-останец, влипший в древнюю лаву и застывший посреди. Прошлые волны обходили его, лишь крепче соединяя с постаментом, можно было надеяться, что и в этот раз он останется достаточно высоко, чтобы уберечь их.       — Забирайся! — Кили подставил сложенные ладони, как ступеньку.       Тауриэль не воспользовалась ею, ухватилась за выступ валуна, змейкой скользнула выше, с эльфийской ловкостью вскарабкалась на почти плоскую макушку. И свесилась обратно, готовая помочь взобраться теперь уже Кили. Косички мазнули по отвесной каменной боковине.       Тот тоже не стал хвататься за протянутые руки, опасаясь стянуть ее вниз. Подпрыгнул, вцепился пальцами в зазоры камня, как скалолазными крючьями, подтянул себя по плечи, чувствуя, как накатывающий жар лижет пятки сквозь сапоги. Тауриэль вцепилась в его перевязь, затаскивая наверх полностью — и вот он уже сидит, тяжело дыша, рядом с ней, а сердце норовит покинуть его, то ли выскочив через рот, то ли напрямую выломившись через ребра.

***

      Наползавший огненный вал, казалось, выжигал вокруг себя воздух, опаляя глотку и легкие жаром. Тело готово было расплавиться. Если Кили, привычный к нестерпимому жару подземных горнил, где гномы плавили и лили металл, ещё справлялся, только скинул раскалившуюся кольчугу, и та, слишком поспешно брошенная, сползла с уступа и канула в пекле внизу, то Тауриэль, не в силах терпеть, рванула с себя кожаную бриганту, рывком стянула кафтан. Пот заливал глаза, вычернял ворот рубашки. Тренькнув, лопнула от жара тетива эльфийского лука. Огненное море охватило их каменный островок со всех сторон, облизывая его подножие.       И в какой-то момент оно замерло. Движение вверх прекратилось. Огненные валы, прокатившись ещё на несколько сотен саженей вглубь долины, остановились и стали медленно темнеть, обещая, окончательно остынув, превратиться в новый слой вулканического стекла.       Изуродованная верхушка Горы, навеки изменившая свою конфигурацию, не плевалась больше огнем и камнями, а небо над ней было затянуто просто клубами дыма и пепла, не Тьмы. Где-то в отдалении раздавался грохот: это рушился, больше не подпитываемый магией развоплотившегося Саурона, Барад-Дур.       Было всё ещё сумасшедше жарко, но жар этот больше не усиливался. Тауриэль повернула грязное, исполосованное пеплом, кровью и копотью, блестящее от пота лицо к Кили и… улыбнулась. Жемчужная полоска ослепительно сверкнула на вычерненном лице. Кили посмотрел на эту её улыбку — живую, яркую, такую, как прежде, и захохотал, запрокинув голову, задыхаясь, пустив по щекам дорожки от брызнувших слёз. Всё ещё смеясь, он протянул руку и коснулся ее подбородка.       — Мы смогли, Тау! Мы это смогли, кайло мне в глотку!       — Да, — прошептала Тауриэль, зарываясь лицом в его ладонь. — Мы смогли. И мы выжили, мелет нин!..       Кили гладил её по волосам, закрутившимся надо лбом от жара, обнимал до хруста в суставах и смеялся, смеялся без конца.       — И теперь Ори точно придется писать не одну, а сотню баллад, — разбирала сквозь смех Тауриэль, — потому что меньшего нам, как легенде, теперь не полагается!..

***

      Спускаться сейчас с их импровизированного убежища было бессмысленно. Не застывшая ещё лава опалила бы ноги и всё равно не удержала бы их вес. Оставалось только ждать. Лежать под багрово-черным небом в окружении медленно остывающих, постепенно темнеющих потеков и ждать.       Они ждали. Тауриэль смотрела в это небо, на котором не видно было ее любимых звезд, сжимала руку Кили и тихо плакала от облегчения и счастья. Слёзы как-то сами пришли на смену улыбкам и веселью — и смывали с души остатки тени точно так же, как смывали пепел со щек. Кили держал её в объятьях — уже не отчаянно-крепких, а бережных, словно создавая для нее нерушимую крепость из своих рук. Он больше не смеялся, просто молчал, обдавая дыханием ее шею, свободную теперь от Кольца.       Потом они в изнеможении заснули. Впервые за множество дней без всяких кошмаров. А первое, что, проснувшись, увидела Тауриэль, было синее, словно вылизанное небо. И солнце, бьющее в краешек глаза. Солнце над Мордором. Солнце над Роковой Горой.

***

      Торопливо одевшись, они спустились с валуна. Ступили на стеклянно затвердевшую кровь земли. Ородруин высился над ними, едва курясь бледным дымком, его вершина была будто срезана, кузниц Саммат Наура как не бывало. Поодаль ломаными зубьями торчали развалины Барад-Дура.       — Кажется, мы победили, — светло улыбаясь, сказала Тауриэль, блестя улыбкой и вновь повлажневшими глазами.       Кили смотрел на неё — и впервые за всё это время видел, как она сияет. Не просвечивает насквозь лунным мертвенным светом, не горит нездоровым жаром ввалившихся глаз, а действительно сияет, как небесные эдельвейсы на обсидиановой тверди ночи.       — Спасибо тебе, мелет нин, — тем временем говорила она, нежно глядя на его закопченное, с отросшей жесткой щетиной лицо. — Без тебя бы мне было не справиться. Ты… спас меня и всех нас. Всю Арду.       Кили нашел и сжал её пальцы — теперь их не нужно было удерживать от соприкосновения со Злом, теперь их можно было просто держать, потому что хотелось. Держать и не выпускать уже никогда.       — Без тебя бы не справиться мне, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Приди я туда один, был бы сейчас в Средиземье самый низкорослый Темный Властелин за все три Эпохи. Возведший пивоварение в ранг священного промысла.       Тауриэль засмеялась — будто серебряные колокольчики раскатились. Забрала у него руку, и, не успел он этому огорчиться, наклонилась, взяла его за колючие щеки и поцеловала.       — Пойдем домой?..