Возвращение легенды

      Наверное, Кили всё же задремал на посту. Мудрено ли — после изматывающих дней и ночей в Мордоре, спекшихся в один бесконечный тревожный клубок. После прошлой ночи в объятиях пламени, когда он забылся сном лишь под утро. После долгого перехода и так многое изменившего разговора. После того, как смотрел неотрывно на спящее возле него усталое, но светящееся покоем и радостью сокровище. Смотрел, смотрел — и веки смежились сами.       Он не ждал нападения — что орочьим бандам до двух путников, когда Черный Властелин пал? Когда разрушены его твердыни, когда рассеялся мрак, когда больше ими никто не правит? Им бы прятаться по щелям или уходить подальше на юг, а не нападать. Но орки, видно, решили иначе — то ли движимые жаждой мести, то ли позарившиеся на небогатое имущество путешественников, то ли просто хотевшие жрать.       Инстинкт заставил Кили проснуться ровно в тот миг, когда над ним мелькнул гнутый орочий ятаган. Мелькнул над ним, но целил в Тауриэль — как в более опасного, на орочий взгляд, противника. У Кили оставалось одно мгновение. И он использовал его, перехватив тусклый клинок руками и вырвав его из орочьей хватки. А потом вскочил и выхватил свой меч.       Ладони скользили — тяжелая, но плохо заточенная сабля неглубоко рассекла дубленую кожу, но достаточно, чтобы пустить кровь. Поэтому и удар получился неточен: хотел снести голову, а вышло разрубить ключицу. Однако первому орку хватило — захрипев, он повалился на землю.       Кили сжал покрепче оба меча — свой и орочий, понял, что сразу два не удержит — скользкие рукоятки грозили подвести. Он бросил чужое оружие под ноги, обеими руками вцепился в свой меч, готовясь отбивать следующие атаки. Орк был не один. Их было больше дюжины, они хлынули внезапно со всех сторон, и черные ятаганы жесткого блестели в желтых корявых руках.       За спиной ахнула, просыпаясь, Тауриэль, шею обдало воздухом от взметнувшихся волос, когда она взлетела на ноги. Послышался свист покидающих ножны скимитаров — и вот она уже стоит подле, грозная, яростная, как само воплощение битвы.       Тауриэль вырвало из сна лязгом оружия и острым запахом крови. Не орочьей. Она вскочила одним движением, выхватывая кинжалы. Кили рядом с ней двумя руками старался удержать меч, но раненые руки слушались плохо, а через гарду на лезвие стекали темные струйки. Орки обступали их со всех сторон. Эльфийка закружилась вихрем, рубя, коля, вспарывая, стараясь не подпустить ни одну мерзкую лапу к Кили. Но она не могла быть одновременно везде.       Время будто остановилось, и она видела, как медленно-медленно тусклый кривой ятаган приближается к груди гнома, прикрытой только рубахой. И клинок Кили так же медленно ползет вверх, чтобы отбить удар — и выворачивается под неправильным углом в ставших неловкими руках. Эльфийка дико вскрикнула и, оставляя безоружной себя, с силой метнула кинжалы в бок атакующему Кили орку. Оба скимитара нашли цель: один вошел точно между пластин уродливого доспеха, впился по самую крестовину. Второй насквозь пропорол голую шею. Орк заорал и согнулся, заваливаясь на бок, но было поздно.       Ятаган на излете глубоко вспорол грудь Кили, синяя рубаха мгновенно обагрилась кровью. Он неверяще глянул вниз, на зияющую рану, потом поднял глаза на Тауриэль, пальцы его разжались, и он рухнул на траву.       Следующие мгновения Тауриэль не запомнила. Она дралась, как дикая волчица, зубами, когтями, отобранной у какого-то орка саблей. Прорубая, прогрызая себе путь к тому месту, где упал Кили. Она не слышала, не обращала внимания на нарастающий стук копыт, на раздавшийся по сторонам свист стрел. Всё, что имело значение — добраться до него.

***

      Туманящееся зрение выхватывало из пляски событий то одно, то другое, не желая собирать отдельные картинки воедино. Тау, подныривающая под черный меч размером с оглоблю. Тау, нижним замахом всаживающая гнутую саблю орку промеж ног. Тау — совсем близко, над ним, лицо — как огненная луна: ослепительное, завораживающее, брызги поганой крови на нем — лунными пятнами, волосы лавой льются через плечо.       Сознание плыло, меркло, ничего уже не было вокруг, кроме ее лица, кроме огромных распахнутых глаз цвета редчайшего изумруда. Мокрого изумруда, через который катит свои прозрачные воды Быстротечная у Горы…       — Ты прекрасна… — хотел улыбнуться ей он, но губы были чужими, еле ворочались, выпуская наружу слова. — Амраллин…       И не смог договорить.       Тауриэль душили слезы. Она накрывала руками его страшную рану, пытаясь залечить, закрыть ее, но без целебных трав ее сил на это не хватало. Она не была Высшим эльфом, способным одним касанием врачевать любые недуги. Она не была Владыкой Элрондом, потомком Лютиэн и великих людских королей. Всё, что она могла, это пережимать бьющую фонтаном артерию и чувствовать, как поток под ее пальцами слабеет, теряет силу, иссякает.       Почему, почему он сбросил тогда свою броню, которую не снимал весь путь к Мордору?! Почему, почему он не разбудил ее на вторую стражу, чувствуя, что засыпает?! Убийственная беспечность, обманчивое опьянение победой, иллюзия, что все беды уже позади… И теперь она стоит на коленях, зажимая окровавленными пальцами рану на груди того, кто стал для нее всем миром, в бесплодных попытках удержать ускользающую жизнь.       Даже предсмертный туман не может скрыть нежности и любви, которым лучится ореховый взгляд ее Кили, ее мелетрона. Даже в эту минуту он думал о ней…       — Не уходи, — давясь рыданиями, шепчет Тауриэль. — Не покидай меня, мелет нин!..       Гнома не так легко разлучить с его фэа — Кили ещё боролся. Ещё дышал с хрипом, ещё смотрел широко раскрытыми глазами — куда-то сквозь нее. Еще шевельнул пальцами, перепачканными предательской кровью, словно в попытке достать, дотянуться в последний раз до нее. Но пальцы дрогнули и упали на истоптанную траву, не добравшись, а глаза бессильно закрылись, гася неукротимый свет жизни, так всегда привлекавший ее.       Вокруг раздавался топот, сновали конские копыта, свистели стрелы и воздеваемые клинки. Им явно кто-то пришел на помощь, но она не поднимала головы, чтобы выяснить, кто же, потому что это было не важно. Они всё равно опоздали, они не вернут ей Кили, не вернут ее солнце, не зажгут вновь угасшую искру.       Не будет их общего дома где-то в самом прекрасном уголке Средиземья. Не взглянет он на нее прямо, как равный, совершив то, чего до него не совершал ни один гном. Она не заплетет ему косу, заявляя всему миру, что она — его, а он — ее. Не сложат легенд о истории лесной эльфийки и отважного кхазад. Не стать им новыми Береном и Лютиэн. Никогда. Только пустота и боль — навек, потому что эльфийское сердце не лечится временем…       Разорвав ночь, в отдалении прокатился звук рога. Один и многих перестуков копыт приближался, приближался, замолк совсем рядом. Фыркнул конь, о землю тяжело стукнули сапоги спешившегося.       Но Кили уже не слышал. А Тауриэль было всё равно.       — О Эру, — раздался над самым ее ухом знакомый голос. Митрандир… — Мы спешили, как только могли. Я поднял гондорскую стражу, едва увидел зарево над Роковой Горой с башен Минас-Тирита. Мы неслись целые сутки, не давая отдыха ни себе, ни коням, и всё же явились слишком поздно…       Тауриэль не слушала его. Что ей с того, что старый волшебник кается за ее спиной. Он же не Лютиэн, чтобы возвратить ее потерю из мира мертвых.       Внезапно она резко подняла голову. Изумрудные, полные слез глаза блеснули озарением. Безумным, вызванным ничем иным как отчаянием. Митрандир — не Лютиэн. И вообще не эльф. Но она — да. И пусть она не высокого рода, восходящего к Высшим Эльдар и Майяр. Но — что смогла одна дочь народа звезд для своего любимого, то сможет и она. Должна суметь.       Она резко выдохнула, выталкивая вместе с воздухом из тела легкую эльфийскую душу. Отпуская ее на волю, посылая за грани зримого туда, где хранят этот мир могучие Валар, где находятся мрачные чертоги Мандоса, куда стекаются души умерших. Они должны услышать ее. Послушать. Помочь. А если нет — то она никогда не вернется обратно, ибо зачем ей жизнь без ее сердца?!       На глазах изумленного Гэндальфа Тауриэль выдохнула и плавно опустилась рядом с телом ее возлюбленного. Будто уснула.