Возвращение легенды

      Лишенная тела, Тауриэль неслась над водами Великого Западного Моря. Вот вдали забрезжил неясный свет, и следом, словно отдернули завесу, засиял огнями Таниквэтиль, обиталище бессмертных Валар. В другое время она бы глазела во все глаза на чудо, недоступное никому, кто не уплывал на белых кораблях за море. Теперь она едва глянула на это великолепие. Ее целью были Чертоги Намо Мандоса, Владыки мертвых.       Их она увидела издалека. Стрельчатые своды возносились до небес, теряясь в мерцающем мареве. Каждую арку замыкала дверь, и было их — арок и дверей — столько, что и не счесть. Тауриэль заплутала бы среди них, потратив вечность, чтобы заглянуть в каждую, но вышло иначе.       Ее уже ждали. Такого, чтобы душа до срока разлучилась с телом и предстала пред Валар — не просто устав от бытия, как порой случалось с древними Эльдар, но просить за другую душу — не случалось в этом краю со времен Войны за Сильмариллы.       Они встретили ее все. Суровый Вала Намо, прозванный Мандосом, выступил вперед и вопросил:       — Зачем ты пришла, юная эльде?       Сердце Тауриэль билось бы сейчас в горле, если бы у нее сейчас было горло и было сердце. Но она была свободна от оков плоти, а потому почти спокойно ответила, не забыв склонить призрачную голову:       — Я пришла просить за душу Кили Дуринсона, науг из рода Дурина, что оказал Арде неоплатную услугу, избавив ее от Врага!       Вала молчал, и Тауриэль осмелилась поднять на него взгляд. Тот стоял — высокий и мрачный — и смотрел на неё в ответ, словно предвечная ночь распахнула пред ней свои крылья, словно темные воды времени вышли из берегов. Тауриэль мнилось, что он читает в ее душе так же ясно, как если бы она была книгой, и ни буквы, ни строчки ей не утаить.       — Фэа Кили из народа камня уже прошла сквозь Чертоги Ожидания, — заговорил наконец Намо. — Он был храбр. И дух его чист и светел. Но знаешь ли ты, эльде, о цене своего прошения?       — Знаю! — воскликнула Тауриэль, сжимая бесплотные руки. — Я наизусть знаю легенду о Лютиэн Тинувиэль и Берене Одноруком! Если ты позволишь Кили уйти и вернуться в мир живых, он не должен будет жить среди своего народа. Это невеликая цена, о Намо, ведь наши народы и без того не принимают нас. Мы и без того хотели уйти.       Волнение охватило ее: неужели Валар смилостивятся и отдадут ей Кили? Даруют ему новую жизнь взамен несправедливо отнятой? Им нельзя будет жить ни в Эреборе, ни в любом другом королевстве гномов: и пусть! Она согласна даже на укрытый от всех остров, где прожил свою отвоеванную Лютиэн жизнь Берен — с ней и своими детьми.       Она стояла перед всеми Валар — испуганная, отчаянная, полная горящей надежды и искристой веры, столь трепетно юная для бессмертных эльдар! — и темный взор сурового Намо поневоле смягчался от силы этой небывалой любви.       — Твоя искренность трогает, Тауриэль Дева Леса, — произнес он. — Если бы это зависело только от меня, я вернул бы тебе твоего возлюбленного. Но, раз ты так хорошо знакома с древними легендами, ты должна знать и то, что души Nornalie* не принадлежат мне. Они — создания брата моего Ауле, к нему в чертоги они и возвращаются после конца земного пути.       — О, — воскликнула Тауриэль, смешавшись. Она настолько не делала различий между собой и Кили, что совершенно упустила это из виду. То, что она — дитя Эру, а он — сын Валы-кузнеца, оставалось всегда лишь абстрактным знанием из мифов. Потому и скользнуло мимо внимания слово Мандоса «сквозь», а не «в».       Она перевела взгляд на рыжебородого крепкоплечего Вала, в незапамятные времена создавшего первых гномов.       — Не за себя прошу… — взмолилась эльфийка. — Но Кили… он так мало пожил! Всё, что выпало на его долю — это долг и зов чести. Сперва — вернуть дом своему народу, потом… потом я позвала его в этот поход…       Ауле молчал, пряча тень улыбки в густой бороде. Глаза Тауриэль горделиво вспыхнули:       — Если кто и виноват в его смерти, то я! Это я сманила его в Мордор! Я взвалила на него эту ношу! Только ради меня он… Он был бы жив, не пойди тогда со мной… — потерянно закончила она.       За спинами высоких Вала раздался плач: это плакала Ниэнна, самая сердобольная и самая жалостливая из Валар.       — О Ауле, брат мой! — роняя бриллиантово сверкающие слезы, взмолилась она. — Не разлучай этих двоих! Ты же видишь, всё повторяется. Мы не властны над душами Атани**, теми, кто уходит за грань Сущего. Но разве не звучало в песне Эру, дарованной нам в начале начал, что некоторые из них могут вновь возвращаться и снова проходить свой земной путь? Да, эта девочка не поет, как пела перед нами Тинувиэль. А ее избранник — не Атан. Но я чувствую, я знаю: это снова она. Та самая Любовь, что сильнее смерти, времени — и даже нас!       Рыжебородый Ауле, что до этого глядел на Тауриэль, повернулся к Манве, Верховному Вала, и в глазах его будто светились отсветы горнов то ли вулканов.       — Тебе ли не знать, Владыка, как люблю я своих детей. Nornalie были моей надеждой, моим продолжением песни творения, как понял ее и как услышал ее я. Среди них был Дурин, один из семи королей, самый великий и мудрый из них. Этот мальчик — от крови его и был достоин имени предка от первого дня своего до последнего. И если лесная дева, — пламя древних горнов вновь обратилось на Тауриэль, но не обожгло, а словно бы отогрело, — готова отдать свою вечность ради него, я не буду противиться. Но решение, мой царственный брат, за тобой.       А Тауриэль словно только сейчас осознала, какую вторую часть платы назначили Валар за подобное в прошлый раз. Нет, легенду она и правда помнила дословно, просто до того не думала о цене своей, лишь о Кили. Это ему пришлось бы скрываться от глаз своего племени — и это она учла. Отказ от бессмертия касался только ее, и о нем она вовсе до сей поры не помышляла.       Прочтя в тот же миг ее смятение, Владыка Манве обратил к ней свой лик с высоты своего трона.       — Эльде Тауриэль, готова ли ты расстаться ради этого norno*** с тем же, с чем рассталась Лютиэн Тинувиэль, просившая за Берена Однорукого?       — Да! Я готова! — голос Тауриэль сорвался, но потом вновь обрел крепость. — Заберите мое бессмертие, оно ничего не значит для меня. Оно превратится в вечную пытку незабвения без него. А с ним — мне более чем достаточно земной жизни. И после мы вместе уйдем с ним за грань. И — кто знает, — добавила она, — может быть, снова встретимся, в ином времени и месте. И снова узнаем друг друга!       Слова Ниэнны о том, что именно они с Кили могли быть новым воплощением героев древней легенды, глубоко тронули и взволновали ее.       Тишина накрыла Чертоги Мандоса в ожидании решения Верховного Вала. По лицу Ниэнны снова струились тихие слёзы. Первый Кузнец прикрыл свои горнила, вспоминая, должно быть, день, когда пробудились средь гор первые гномы — и как радовалась тогда его душа. Мрачный Намо уже не казался таким мрачным, а больше задумчивым, проницая замысел Эру, вложившего такую любовь в два таких непохожих сердца.       И среди этой тишины раздался вдруг глас Манве, как будто бы отовсюду:       — Да будет так! Отныне век norno, возвратившегося из Чертогов, начнется заново и продлится, сколько ему было бы отмерено, родись он нынче. Твой век сравняется с его — и твой черед настанет одновременно с ним. Ты больше не эльда, Тауриэль. Отныне ты разделишь судьбу Атани и после уйдешь с кругов Арды туда, куда не проникает и наш взор. Век твой будет долог, как у первых людей. И пусть он будет счастливым, — в голове Короля Валар прозвучал намек на тепло.       Ауле улыбался в бороду уже неприкрыто. Ниэнна рыдала слезами облегчения. Варда же, светлая Элберет, добавила к приговору своего мужа:       — Вам нет нужды ни уходить, ни прятаться на острове. Живите, где вам глянется, дети. И да родится ещё одна легенда, вдохновляющая сердца!       Если бы Тауриэль могла сейчас плакать — она бы заплакала тоже. Но глаза ее не были глазами плоти и не ведали слёз. Поэтому она лишь зажмурилась, не перестав на это мгновение видеть всё, что ее окружало. Если бы сердце ее было сердцем, оно бы треснуло от бьющего через край счастья. Но она была только дух, только чистая фэа. Поэтому ноги ее не подкосились, а голос лишь чуточку дрогнул, когда она проговорила:       — Благодарю…

***

      Ее закрутило, завертело безжалостным вихрем, внезапно легким не хватило воздуха, а в следующий миг она распахнула глаза, судорожно дыша. Над ней склонялось встревоженное лицо Гэндальфа, но, едва их взгляды встретились, как в голубых глазах старого волшебника засветилось понимание — печальное и светлое одновременно.       — Кили! — Тауриэль резко подскочила с земли и оглянулась. Никаких изменений в себе она не чувствовала — но ей и некогда было прислушиваться в их поисках.       Кили лежал на обагренной кровью траве — точно так же, как она и запомнила. Но теперь грудь его вздымалась, на пепельные щеки возвращались краски — точь-в-точь как рассветные лучи красили сейчас верхушки деревьев. Рана на его груди затянулась, не оставив и следа — только распоротая окровавленная рубаха напоминала о недавнем.       Ресницы его затрепетали.       — Не говори ему, Митрандир, — шепнула Тауриэль волшебнику за миг до того, как глаза Кили открылись. — Не сейчас…       И тут Кили очнулся.

***

      Глазам понадобилась мгновение, чтобы сфокусироваться. Свет раннего утра, пробиравшийся сквозь листья, ослепил его — и Кили инстинктивно попытался отвернуть голову. Затем до слуха дошел тихий голос рядом — единственный голос во всей Эа, имевший значение. Он рванулся сесть, но тонкие сильные руки удержали его за плечи. Волосы цвета осени дождем пролились по сторонам, а прямо напротив сияло ее лицо — бледное, с напряженно сведенными бровями и робкой улыбкой, самое прекрасное на свете.       — Как ты? — голос Тауриэль был полон нежности и непередаваемой любви.       Несколько раз удивленно моргнув, Кили провел рукой по груди, наткнулся на длинную прореху в ткани, но — и только. Последнее, что осталось в его памяти — это подкрадывающееся удушье, круговорот перед глазами и вот так же склоненное над ним, но заплаканное ее лицо. Он был уверен, что умирает — и это было обидно и глупо, после всего, что они преодолели. Теперь же его ребра вздымались свободно и ровно, под ними раздавался исправный стук, а в голове было до звона пусто, но ясно. И она по-прежнему была здесь.       — Вроде бы жив… — не очень уверенно пробормотал он, а потом обратился к зеленым глазам напротив: — Я ведь жив, Тау? Это всё мне не кажется?       — Да, — улыбнулась она ему — и улыбка ее, казалось, затмила утреннюю зарю. — Ты жив, хвала Эру. Теперь всё будет хорошо…       Кили выдохнул длинно и шумно, опуская ресницы, откинулся на траву. Он ничего не помнил о своем недолгом пребывании в Чертогах: смертным не положена подобная память до срока. Что до зажившей, как по волшебству, раны — тут его пронзило внезапным и единственно правильным, на его взгляд, озарением.       — Ты снова спасла меня, Тауриэль, — вновь подскакивая, горячо заговорил он, ловя ее руки и обе, в своей горсти, поднося к губам. — Как тогда, в Эсгароте, после моргульской стрелы. Вылечила своим звездным светом! Кажется, мой долг становится неоплатным — вырасти для этого будет определенно мало!       Последними словами он пытался шутить, но Тауриэль почему-то снова залилась слезами, не гася при этом улыбки. Кили не выспрашивал свою азбаду о подробностях, потому что и без того считал, что всё ясно. Просто она снова исцелила его эльфийской магией, вот и всё. Сердце его щемило от нежности, душа пела от благодарности. Хотелось как можно скорее стать наравне с ней, опорой, защитой — чтобы выразить их хоть отчасти.       Сквозь слезы Тауриэль смотрела на него такого: живого, теплого, влюбленного, и думала, что непременно расскажет ему обо всём. После. Когда-нибудь. Когда изыщет в себе силы взвалить на него этот груз.       Дыша теплом на ее тонкие пальцы в своих массивных, не отнимая их от лица, Кили проговорил, и взгляд его был глубок и темен, но при этом светел, как огонек в ночи:       — Не плачь, ифахур мен. Я здесь и я никуда не денусь. Ты только не покидай меня.       — Никогда, — прошептала она, и голос ее едва слышался из перехваченного горла.       Притянув ее за руку к себе поближе, Кили уложил Тауриэль подле себя, обнял за плечи, повершувшись к ней вполоборота, зарылся носом в шелковую медь. Она постепенно затихла, перестала всхлипывать, только вздыхала ему в шею — прерывисто и счастливо.

***

      А вокруг занималось утро. Гондорцы стаскивали трупы убитых орков со всей поляны в кучу, чтобы предать огню. Гэндальф был, казалось, во всех местах одновременно, раздавая советы, помогая раненым и обсуждая дальнейшие планы со здоровыми. Всем было не до них — и это было прекрасно.