Возвращение легенды

      Примчавшийся им на подмогу отряд возглавлял сам Эктелион — старший сын Наместника Гондора. С ним прибыло три десятка отборных бойцов. И в их сопровождении, с величайшими почестями, как настоящие герои, Кили и Тауриэль явились спустя два дневных перехода в Минас-Тирит.       Эти два дня гному снова пришлось провести в седле позади Тауриэль — гондорские скакуны были не в пример выше маленьких вастакских лошадок, забраться на такую уже было для него проблемой, не говоря уж — удержаться в седле или править. Перед высокими мощными воротами, когда Эктелион остановился, чтобы протрубить в рог — давая сигнал стражникам впустить отряд, Кили поспешно и неловко спешился и под сень ворот вступил уже на своих двоих, придерживая лошадь Тауриэль за стремя. Едва величественная арка белого камня осталась позади, эльфийка спрыгнула с седла тоже и зашагала с ним рядом, ведя коня в поводу. Остальные всадники обступили их, как почетный эскорт, и так, в мягком сиянии заката и в окружении дружины Гондора, они двинулись вверх по возносящейся плавной спиралью дороге.       Белый Город поразил их — ни Кили, ни Тауриэль никогда не видели ничего подобного. Но, как бы ни была прекрасна столица королевства людей, надолго там они задерживаться не собирались: обоим было не очень уютно среди белокаменных стен. Слишком уж город не был похож ни на любимые Тауриэль леса, ни на подгорные чертоги, знакомые Кили.       Множество людей толпились на улицах, праздные зеваки, прослышавшие, что прибыли те, что что-то там сделали важное где-то не пойми где, глазели на них, мальчишки стайками неслись за ними следом. Любопытные лица выглядывали из окон и вывешивались с балконов высоких домов, порой слышались выкрики «Слава Наместнику» и «Да здравствует Гондор», под копыта с лаем бросались собаки — и только благодаря неторопливому шагу и внимательности верховых ни одну из них не задавили.       Устремленный ввысь город давил Кили на макушку. Тауриэль, сколько ни оглядывалась, не увидела ни травинки средь белых плит, не считая цветочных горшков на окнах. Пары взглядов, кинутых друг другу без слов хватило, чтобы понять: это место в Средиземье — не то, где мог бы появиться их дом.       Шагая по идеально сработанной мостовой, Кили крепко держал эльфийку за руку, опасаясь выпустить ее, чтоб не потерять в толчее, и стараясь не думать, как комично они, должно быть, смотрятся со стороны для всех этих Громадин-горожан. Он был очень рад, когда подъем наконец закончился, и поредевший отряд вместе с ними и сыном Наместника остановился перед огромным дворцом.

***

      Правитель Гондора сидел у пустого трона в высоком, довольно простом кресле. Седовласый, величественный, с загорелым, изрезанным морщинами лицом, он казался вырезанным из дерева вместе со своим сиденьем.       — Вот они, Тургон, — обратился к нему Гэндальф, когда они вчетвером, включая Эктелиона, ступили в тронную залу. — Те, о которых я тебе говорил.       Тауриэль поразилась, услышав имя эльфийского короля, принадлежащее человеку. Наместник совсем не походил на бессмертного. Даже Кирдан, правитель Серебристых гаваней, был всего лишь сед и бородат, но не стар. Впрочем, Кирдана ей довелось видеть лишь однажды и мельком, когда тот приезжал с визитом к ее Владыке, а Наместника, пока они шли по гулким плитам к ступеням у трона, успела разглядеть хорошо. Еще лучше, когда он поднялся им навстречу, сделав несколько шагов вниз по ступеням.       — Говорил? — в голосе его не было старческой немощи, он был низок и полнозвучен. Такой голос Тауриэль легко представляла себе, разносящим над полем битвы приказы. — Ты кормил меня недомолвками, Буревестник, а потом умчался, сманив за собой моего сына, а мне отжалев лишь десяток слов на бегу. Мне пришлось довольствоваться слухами и пересудами, охватившими город, как последнему торговцу из рыбных рядов!       Человеческий Тургон был высок — едва не с Владыку Трандуила, крепок в плечах и прям станом, несмотря на свою седину. Парадная мантия сидела на нем так, будто собиралась вот-вот превратиться в доспех. Нет, он не был похож на тезку Тургона-эльфа, но в нем тоже чуялась древняя кровь: кровь гордого Нуменора. Наверное, волосы его, до того, как укутались в снег, были черны, как Предвечная ночь. Глаза же были не синими и не серыми, как водилось у людей островного народа, а казались карими. Ровно до тех пор, пока он не вперил их в Митрандира в упор, кидая упрек — тогда они вспыхнули жидким золотом, как два Кольца, каждое с темным проемом-зрачком.       — Нужно было спешить, друг мой, — словно и не замечая наместнического негодования, пояснил Гэндальф в своей обычной манере: скрипучей, чуть ворчливой, но добродушной, как всегда оставляя между собой и собеседником легкую завесу недосказанности. — Каждая минута была на счету, мы и так чудом поспели вовремя.       «Не поспели!» — рванулось у Тауриэль, но она удержала слова, сцепив зубы. Маг и правда спешил, как мог, а самое страшное удалось исправить, стереть, как неверный след на песке.       — Что ж, раз больше спешить нужды нет, я желаю услышать всё с самого начала и без утайки! — махнул бархатным рукавом Наместник на накрытый небольшой стол у одной из стен. — Садитесь, ешьте. И говорите, — он воткнул взгляд сперва в Тауриэль, потом — быстро, почти мельком — в Кили. — Вы, не волшебник.       Совсем «не волшебник», конечно, не получилось. Он заполнял пробелы в начале рассказа, где Тауриэль и Кили путались, не зная подробностей, как попало к Бильбо Кольцо. Он задавал тревожные вопросы, когда эльфийка, ведшая основную повесть, смешалась, не зная, как говорить о своем пути через Мордор, смешавшемся для нее с тенями, и речь подхватил Кили — тяжело и мрачно, будто каждое слово опять навлекало на нее сумрак, что он безуспешно пытался отгонять. Когда говорившие дошли до взбесившегося Ородруина, Гэндальф выпытывал каждую мелочь, уточняя, точно ли обрушился Барад-Дур и не было ли ещё чего, что могло оказаться важным.       Но наконец долгий рассказ был окончен, и Тауриэль залпом опрокинула кубок вина, стремясь смягчить пересохшее от многословия горло. Почувствовала, как напиток вступил ей в голову, вызвав секундный смерчик и обрушив его теплой волной в руки и ноги. Это не было дорвинионское — всего лишь какой-то местный, хоть и неплохой на вкус сорт. Просто она теперь была смертной, а значит — подверженной тем же слабостям, как и все — Эдайн ли, наугрим ли. К этому стоило приноровиться — и Тауриэль отставила сосуд, потянувшись к румяному боку раннего яблока.       Наместник долго молчал, крутя в крепких пальцах серебряную вилку, но так и не притронувшись к своему блюду. Спустя почти вечность сказал:       — Только безумец отправил бы с такой ношей молодых и глупых эльфийку и гнома прямиком в лапы к Врагу. И только чудо уберегло нас всех от того, чтобы сейчас грудью встречать восточную Тьму стократно усилившегося Саурона. Скажи, Митрандир, это было чудо или безумие?       — Это была надежда, — чуть заметно улыбаясь в бороду, ответил волшебник. Он был ниже гондорского правителя — даже сидя, выглядел дряхлее и немощнее — сутуловатый, лишенный гордого разворота воинских плеч. Но Тауриэль не обманывалась этой показной дряхлостью, зная, кто взаправду сидит с ними за одним столом. Обманывался ли Тургон — Эру весть. Может, он просто привык говорить с каждым так, словно тот его подданный. Ее Владыка имел схожую привычку.       — Это Кольцо было законной собственностью Гондора! — глухо громыхнул Тургон. — Взятой с боя, оплаченной кровью Элендила! Ты не мог распоряжаться им, как своей шляпой, волшебник, ты должен был вернуть его в наши руки, доверив нам решать его судьбу! А ты сжег его руками своих вассалов, лишив меня права участвовать в этом выборе! Меня и весь мой народ! — радужки под седыми бровями снова сверкнули золотом.       — Отец, — встревоженно вскочил на ноги Эктелион, знавший крутой нрав своего родителя. Но и норов Гэндальфа, наставника своей юности, он знал, потому не очень-то опасался, просто не смог смолчать. Он делил с этими странными путешественниками хлеб и воду все двое суток пути, он успел проникнуться к ним — так не похожим на любые возвышенные образы из преданий, но, тем не менее, совершившим небывалое.       С чьим нравом он не был знаком, так это с гномьим. Дубовый стул проскрежетал по отполированным плитам далеко назад, когда сын Дурина вскочил. И в его глазах, почти таких же по цвету, бился не расплавленный металл, а жаркое пламя подземных кузниц.       — Если кто и платил за эту Вражью игрушку, так это Тауриэль! — воскликнул он, и тяжелые кулаки его сжались от негодования. Все истории, некогда рассказанные ему эльфийкой за время их пути, ожили сейчас перед ним в облике спесивого человеческого владыки, не видящего дальше своего недо-трона. — Она довершила то, что следовало бы сделать вашему королю, сыну того, которого ты помянул, сразу же, как Кольцо попало ему в руки! Сделай он это — и нам не пришлось бы тащиться через пол-Средиземья, уповая на чудо, безумие или безумное чудо! Сделай он это тогда — и Враг вообще бы не возродился в крепости Дол-Гулдура! Тебе бы кланяться ей в пояс, Тургон Гондорский, ведь она избавила твой народ, о котором ты так печешься, от участи оказаться в тени той тучи Тьмы, что собиралась с силами над проклятыми землями! Ты не видел той Тьмы, но я видел. Ты не шел рядом с Тауриэль, когда несла она эту ношу, но я шел. Ты не справился бы с Кольцом, как справилась она! Она — целиком из света, ставшего ей броней, а достало бы света, чтоб не поддаться, в тебе, Наместник? Или добыча, взятая с бою, превратила бы в добычу тебя?       Он оборвал свою речь, задыхаясь, и поймал распахнутый испуганный изумрудный взгляд. Успокаивающе прикрыл веки, давая понять, что не будет кидаться на гондорского правителя с тумаками. Глянул на Гэндальфа — тот старательно искал по всем карманам своей хламиды трубку, не поднимая лукавых глаз.       — Я не прошу прощения за резкость, — добавил гном уже не так пылко. — Но Кольцо нужно было упокоить с миром. Оно уничтожено — и это благо. Для всех.       Тургон сверлил своим расплавленным золотом гнома, пока тот говорил, а после, когда умолк, презрительно отвернулся.       — Тебе ничего не будет за твою дерзость, хадход*, лишь потому что я помню об услуге, что ты и твоя спутница оказали Гондору. А вот ты обронил где-то на Горгороте свои манеры и забыл о почтении к хозяину в его доме, раз уж с роду не знал, как следует говорить с правителями.       — Ты не мой король, — глухо возразил Кили и едва удержался, чтоб не брякнуть, что тот — вообще не король. — Моему же Королю-под-Горой и родичу я всегда говорил в лицо всё, что считал нужным сказать. И буду говорить снова, коли возникнет нужда.       Тургон не удостоил его ответа, вместо того сделав знак рукой уходить — всем, включая сына. Тауриэль поспешила это сделать, схватив за руку Кили, Гэндальф, найдя наконец трубку, неторопливо двинулся вслед за ними. Последним, явственно потрясенный, уходил Экиелион, будущий Наместник Гондора.       Когда Тауриэль оглянулась в дверях, глаза Тургона, слепо глядящие в стену, больше не походили на два Вражьих Кольца, а были темны и усталы, обычные карие человеческие глаза.

***

      Стоя у зубца стены на верхнем ярусе, глядя на раскинувшийся внизу вечерний Белый Город, эльфийка прервала молчание:       — Я ведь не справилась, Кили. Оно оказалось сильнее меня…       — Ты не справилась телом, азбаду мен, — мягко возразил Кили, обнимая ее со спины, зарываясь носом в волосы у лопаток. — Всего лишь истратила силы плоти, которые не бесконечны. И тогда на замену пришли мои, как и пророчила Мать. Но дух твой оно не сломило, Тау.       — Пыталось… — прикусила губу эльфийка. — Показывало мне, как ты погибаешь, объятый Тьмой. Шептало мне, что стоит его присвоить — и это не сбудется.       — Но не смогло, — сжав крепче руки вокруг ее стана, ответил Кили. — Твой свет победил, как я и сказал этому человечьему тхану**. И ничему из тех ужасов, какими оно пытало тебя, теперь вовек не сбыться.       «Знал бы ты, как и где оно догнало нас и сбылось», — горько подумала Тауриэль. Но Кили был здесь, обнимал ее спину, жаркий, как гномья плавильня. Она положила руку поверх его, сцепленных у нее на поясе.       — Теперь Тургон изгонит нас?       — А если и так? — беспечно тряхнул волосами Кили. — Тебе же, вроде, не глянулся Минас-Тирит? Если ты передумала и хочешь остаться, я могу пойти принести ему извинения.       — Извинения?! — поразилась эльфийка. — Я думала, это идет вразрез с кодексом чести наугрим!       — В пропасть кодексы, — легко засмеялся гном. — Я готов для тебя и на большее!       До них донеслась неспешная поступь Гэндальфа, перемежающаяся с перестуком посоха. Они расцепились и обернулись разом.       — Вот вы где! Наместник велел выделить вам лошадей, — собрав в уголках глаз морщинки, встретил их старый волшебник. — И передал, что вы вольны остаться в пределах Гондора или уехать, когда пожелаете.       — Тогда, наверное, сейчас, — переглянулась эльфийка с гномом. Ночь им была не помеха.       Взяв на конюшне гнедого горячего жеребца и мохноногого пони, что были им предназначены, путешественники распрощались с Гэндальфом и двинулись в обратный путь. На Север.