WILD FLOWER

***

Сосновый лес дышал. Каждое дерево, каждая иголка, каждая травинка — всё было живым, влажным, настоящим. Воздух пах хвоей, нагретой за день корой и сладковатым привкусом полевых цветов, которые росли вдоль дорожек поместья. Где-то в глубине леса пела птица — высоко, протяжно, как будто звала кого-то. Или просто наслаждалась вечером. Минги стоял на веранде. Белая рубашка была расстёгнута на две пуговицы, открывая ключицы и начало груди, где бился пульс — ровно, спокойно, как будто он привык к роскоши и тишине. Пепельный блонд выгорел на солнце до платинового оттенка, волосы падали на глаза, когда он поворачивал голову, и тогда становилось видно родинку над левой бровью — крошечную, почти незаметную. Он был одним из самых богатых людей в этом регионе, но при этом — самым одиноким. Он смотрел, как по тропинке поднимается фигура. Чёрные волосы, собранные в низкий хвост, камера на шее, рюкзак за спиной. Ютубер, который приехал снимать «элитный отдых за городом» для своего канала. Минги арендовал ему главный дом на сутки. Обычно он не сдавал его посторонним. Но этот парень заинтересовал его. Чёрные волосы. Уверенный шаг. И что-то в его лице — словно он всё время прятал что-то. Что-то важное. Хонджун поднимался по гравийной дорожке. Камера висела на груди, пальцы сжимали штатив, челюсть была чуть напряжена, так что желваки двигались под кожей. Он был почти на голову ниже Минги, но шаг имел уверенный, быстрый, как у человека, который привык контролировать не только своё тело, но и всё, что его окружает. На нём была простая чёрная футболка и джинсы, которые обтягивали бёдра и начинали выцветать на коленях от частых приседаний за камерой. Рюкзак был туго набит — слышно было, как звенят объективы при каждом шаге. Минги не двинулся с места. Просто стоял на веранде, опираясь плечом о деревянную балку, и наблюдал. Солнце падало на его лицо, высвечивая мелкие веснушки на переносице, которые он обычно прятал за тональным кремом, но сегодня забыл. Они встретились взглядами. Взгляд Хонджуна был быстрым и колючим — он сразу оценил дом, веранду, самого Минги. Оценил — и отвёл глаза. Как будто ничего не произошло. Как будто он не заметил, что у человека на веранде перехватило дыхание на секунду. — Ты Сон Минги? — спросил Хонджун, останавливаясь у подножия лестницы. Голос был низким, с хрипотцой. — А ты Ким Хонджун, — ответил Минги. В его голосе была ленца, как будто он разговаривал с кем-то, кто не стоит усилий. Но глаза выдавали его — они не отрывались от лица Хонджуна. — Ты меня знаешь? — Хонджун прищурился, сжал челюсть. — Я тебя погуглил, когда ты бронировал дом. Два миллиона подписчиков. Снимаешь обзоры на «дорогую жизнь, которую не купишь». Оригинально. — Если я тебе не нравлюсь, мог просто отказать. — Ты мне действительно не нравишься, — улыбнулся Минги. — Но ты мне интересен. Хонджун фыркнул, закатил глаза. Поднялся на веранду, поставил штатив у перил с таким видом, будто делал одолжение. Чёрные волосы, собранные в хвост, лежали на шее, открывая тонкую кожу на затылке, где бился пульс. — Где мне разложиться? — спросил он, не поворачиваясь. — На газоне перед домом. Вид на озеро. Лучше в семь вечера, когда закат. — Я всё знаю про закаты. Я профессионал. — Я тоже, — сказал Минги, всё ещё улыбаясь. — Я профессионал в умении расслабляться. Хонджун фыркнул и пошёл к газону. Его шаги были быстрыми, почти агрессивными, но Минги заметил, как он замедлился на мгновение, проходя мимо цветочных клумб. Вдохнул запах. Сразу — как будто забыл, что злится. Минги смотрел ему вслед. Чёрные волосы, открытая шея, футболка, которая чуть задралась на спине, когда Хонджун наклонялся за камерой. И запах. Слабый, почти неощутимый, но Минги уловил его — сладковатый, ванильный, с нотами чего-то глубокого, телесного, как мёд и мускус. Он не понял, что это. Но организм среагировал быстрее головы: пульс ускорился, пальцы сжали балку, на переносице выступил пот. Интересно, подумал Минги. Очень интересно.

***

К семи вечера солнце начало садиться. Озеро за домом превратилось в живое зеркало, в котором отражались оранжевые и розовые полосы, перемешанные с синим и лиловым. Вода была неподвижной, как стекло, и в ней отражались верхушки сосен, каждая иголка была видна. Хонджун сидел на газоне, скрестив ноги. Камера была настроена на штатив, объектив смотрел на закат. Он делал кадры — медленно, сосредоточенно. Пальцы касались кнопок с такой нежностью, будто это были не кнопки, а что-то живое, хрупкое, что можно сломать одним грубым движением. Нижняя губа была чуть прикушена — он сосредоточился до такой степени, что забыл о мире вокруг. Минги наблюдал из-за дерева. Он не прятался — просто стоял, прислонившись спиной к стволу старой сосны, и смотрел. Руки скрещены на груди. Взгляд прикован к фигуре на газоне. Хонджун не оборачивался. Он чувствовал присутствие, но решил игнорировать. Сначала — пока это было возможно. — Ты собираешься стоять там весь вечер? — спросил он, не отрываясь от видоискателя. Голос был ровным, но под ним чувствовалось раздражение. — Я смотрю, как ты работаешь. — Я тоже смотрю на тебя. Отражением в объективе. Ты выглядишь как статуя. — Статуи не дышат, — Минги оттолкнулся от дерева и пошёл через газон. Трава шуршала под его ботинками, и он видел, как Хонджун чуть заметно напрягся, услышав шаги. — А я дышу. И у меня есть пульс. Хонджун повернул голову. Взгляд скользнул по лицу Минги, по родинке, по пепельным волосам. Теперь они смотрели друг на друга в полную силу. — У тебя есть пульс, — повторил Хонджун. — У меня тоже. Разница в том, что я работаю, а ты стоишь и смотришь. Как хищник. — Я же не мешаю, профессионал. — Ты отвлекаешь. Минги улыбнулся. Медленно, с ленцой, и в этой улыбке была такая уверенность, что Хонджун почувствовал, как краснеют щёки. — Значит, я тебя отвлекаю. Это хорошо. Хонджун выключил камеру. Встал, поправил футболку, которая задралась на животе, открывая полоску бледной кожи. — Ты специально делаешь это? — спросил он, делая шаг вперёд. — Что именно? — Всё. Подходишь слишком близко. Смотришь. Улыбаешься. Ты хочешь меня подколоть? Вывести из себя? — голос Хонджуна стал выше, быстрее. — Я хочу тебя разозлить. Это разные вещи. — Зачем? — Чтобы увидеть тебя настоящего. Без камеры. Без маски. Без этой вот… — Минги сделал жест рукой, обводя лицо Хонджуна, — профессиональной скорлупы. Хонджун сделал шаг назад. Минги шагнул вперёд. Они двигались в одном ритме, как в танце — или как в споре, который только начинался. — Ты слишком много о себе думаешь, — сказал Хонджун. В его голосе прозвучала сталь. — А ты слишком мало. — В смысле? — Ты думаешь о видео. О свете. О фокусе. О том, как сделать кадр идеальным. А о себе — нет. О своём теле. О своём запахе. О том, как ты сжимаешься, когда кто-то подходит слишком близко. Хонджун остановился. Шагнул вперёд, сокращая расстояние. Теперь они стояли почти вплотную. Он смотрел на Минги снизу вверх, и в его глазах было что-то опасное. — Хочешь поспорить? — спросил он, и голос его был низким, почти рычащим. — О чём? — О том, кто из нас больше думает о себе. И о том, кто из нас боится близости. Минги наклонил голову. Разглядывал лицо Хонджуна — острые скулы, родинку под левым глазом, влажные губы, которые чуть подрагивали. И почувствовал что-то странное. Желание сократить это расстояние до нуля. Вдохнуть его воздух. Ощутить его пульс. — Что, — сказал он, голос упал на полтона, стал бархатным, почти мурлыкающим, — может быть, ещё и членами померимся? Хонджун замер. Весь мир замер. Птица замолчала. Вода перестала плескаться. Воздух стал тягучим, как мёд. И Минги заметил, как изменилось его лицо. Как покраснели щёки — не смуглый румянец, а яркий, полыхающий, как закат. Как расширились зрачки — настолько, что глаза стали почти чёрными. Как на секунду перехватило дыхание — Хонджун открыл рот, но не смог выдохнуть. Это была не злость. Это было что-то другое. Смущение. Неловкость. Правда, которую он прятал за профессиональной маской годами. Правда о теле, которое не было таким, как у всех. — Или, — продолжил Минги, шагнув ещё ближе, — у малышки нет члена? И есть кое-что другое? Интересное? Он не спрашивал. Он утверждал. И его рука уже скользнула вниз, к промежности Хонджуна — медленно, уверенно, как будто он делал это сотню раз. Хонджун хотел отшатнуться. Тело не слушалось. Ноги приросли к траве. Пальцы впились в штатив, побелели суставы. Пальцы Минги нащупали выпуклость. Но она была мягкой, влажной, без привычной твёрдости члена. Ткань джинсов была тёплой и мокрой на ощупь. Влага просочилась через ткань, оставив тёмное пятно, которое блестело в свете заката. Пальцы скользнули по влажному пятну, очерчивая очертания под тканью, и Минги почувствовал, как его собственный пульс ускорился до безумия. Хонджун закусил губу. Так сильно, что выступила кровь. Глаза зажмурились — он не мог смотреть на реакцию Минги. Он слышал, как тот выдохнул — хрипло, сбито, как будто сам удивился тому, что нашёл. — Ты мокрый, — сказал Минги, и его голос был низким, охрипшим, с ноткой благоговения. Хонджун не ответил. Не мог. Потому что во рту пересохло, а между ног — нет. Всё наоборот. Влага текла, горячая и липкая, и он ничего не мог с этим поделать. Она стекала по внутренней стороне бедра, оставляя влажный след на коже. — Ты правда… — начал Минги, но не закончил. Он развернул Хонджуна к себе лицом. Взял за подбородок, приподнял так, чтобы их глаза встретились. — Ты правда не мужчина в этом смысле. — Я мужчина, — прошептал Хонджун. Губы дрожали. — Просто… не такой, как все. У меня есть вагина. И я не… Я не знаю, почему. Я родился таким. Минги смотрел в его глаза. Чёрные, влажные, смущённые. И в этом взгляде было столько силы и столько уязвимости одновременно, что у него перехватило дыхание. — Я не против, — сказал он. — Если честно, мне только интереснее. Ты пахнешь… сладко. Как мёд. Как что-то, что хочется попробовать. Хонджун открыл рот. Закрыл. Сглотнул. — Ты не шутишь? — Я шучу много, — сказал Минги, проводя большим пальцем по его нижней губе, стирая капельку крови. — Но не о том, что хочу. А я хочу тебя. Хочу увидеть, как ты выглядишь без одежды. Хочу почувствовать тебя. Вкусить. Хочу, чтобы ты кончил на моих пальцах, а потом на моём члене. Хонджун выдохнул — долго, со всхлипом, как будто держал этот воздух внутри несколько минут.

***

Они не пошли в дом. Минги схватил Хонджуна за запястье и потянул за собой — прочь от камеры, от штатива, от всего, что напоминало о работе. Через газон, по тропинке, ведущей вглубь леса. Сосны расступались перед ними, как живые, открывая небольшую поляну, скрытую от посторонних глаз. Здесь было влажно, пахло мхом и дикими цветами. Ландыши росли у подножия деревьев, белые колокольчики сгибались под тяжестью вечерней росы. Трава на поляне была высокой, до колен, с жёсткими зелёными стеблями и мягкими пушистыми верхушками, которые щекотали кожу при каждом движении. Минги чувствовал, как они касаются его голеней, когда он ступал по траве. — Здесь, — сказал он. — Здесь? — Хонджун оглянулся. Сосны стояли плотной стеной, закрывая дом и озеро. Только звёзды начинали проступать сквозь кроны, и свет луны просачивался между ветвями. — А если кто-то увидит? — Увидит лес. И больше никого. Моя земля. Мои правила. Минги опустился на траву. Медленно, плавно, как дикий зверь, который ложится отдохнуть. Потянул Хонджуна за собой, за руку, за край футболки. Хонджун упал рядом на бок. Трава приняла его, мягкая и влажная, пахнущая землёй и зеленью. Он оперся на локоть, глядя на Минги снизу вверх. — Ты не боишься, что я передумаю? — спросил Хонджун. В его голосе дрожала неуверенность. — Ты не передумаешь. Ты мокрый с тех пор, как мы встретились. Хонджун вспыхнул. Щёки загорелись алым. Но он не отодвинулся. — Ты наглый. — Я знаю. — Тебе это сходит с рук? — Пока да. Хонджун улыбнулся. Впервые за весь вечер — по-настоящему, с лёгкостью, с расслабленными плечами. — Тогда давай проверим. Он перекинул ногу через бедро Минги и сел сверху. Чёрные волосы рассыпались по плечам, и в них запутались сухие сосновые иголки — острые, янтарные. Минги смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как вес тела давит на его бёдра, как тепло просачивается через джинсы. — Ты серьёзно? — спросил Минги. — Я никогда не шучу про то, что хочу. Минги схватил его за бёдра. Пальцы впились в ткань джинсов, сжимая их, притягивая ближе. Он чувствовал, как влага проступает через ткань, оставляя мокрый след на его собственных бедренных костях. — Ты такой горячий, — прошептал он, и его голос был низким, почти грудным. Он приподнял бёдра, встречая влажное пятно своим пахом. — Мой хороший. Хонджун выдохнул. Тихо, со всхлипом. Никто никогда не называл его хорошим. Или «моим». Эти слова, которые не были сказаны ни разу за двадцать семь лет, вдруг упали на траву, между сосновыми иголками и цветами, и застряли в воздухе, как пыльца. — Повтори, — сказал он. — Хороший, — Минги провёл пальцами по его спине, поднимаясь до шеи. — Мой. Самый тёплый. Самый влажный. Хонджун поцеловал его. Грубо, жадно, как будто хотел задушить. Язык ворвался в рот Минги, ища ответа, и Минги ответил — мягче, но не слабее. Пальцы скользнули в чёрные волосы, потянули за собой, открывая шею, и Хонджун застонал в поцелуй. Они целовались долго. До хрипа. До головокружения. До того, как Хонджун оторвался, чтобы вздохнуть, и увидел, как Минги облизывает губы, смакуя вкус — солёный, сладкий, с ноткой лесной травы. — Раздевайся, — сказал Минги, и голос его был приказом и мольбой одновременно. Хонджун стянул футболку через голову. Ткань зацепилась за уши, и он дёрнул её, открывая грудную клетку — бледную, с редкими веснушками на плечах, с тёмными сосками, затвердевшими от вечернего воздуха. Кожа была гладкой, чуть влажной от пота, и когда Минги провёл пальцем от солнечного сплетения до ключиц, он почувствовал, как под подушечкой вздрагивает мышца. Как Хонджун задерживает дыхание в груди, а потом выдыхает — шумно, дрожаще, и этот выдох пахнет мятой и волнением. На животе, чуть ниже пупка, — едва заметный шрам, беловатый, тонкий, как нитка. Минги задержал на нём палец. Не спросил. Просто провёл по шраму, чувствуя, как Хонджун напрягается под касанием. — Осторожно, — выдохнул Хонджун. — Я осторожен, — ответил Минги и наклонился, целуя шрам. Губами, сухими и горячими, в самую чувствительную середину. Хонджун всхлипнул, сжимая пальцы в кулаки, и в этом всхлипе было больше доверия, чем во всех словах за вечер. Хонджун потянул за пуговицы рубашки Минги. Пальцы скользили по перламутру — влажные, чуть липкие от травяного сока, которым он вытирал ладони. Пуговица не поддавалась. Он дёрнул сильнее, и ткань натянулась, обнажая ключицу. Дыхание Хонджуна стало глубже, прерывистее — не от усталости, от близости тела, от запаха пота и сосны, который исходил от кожи Минги. Минги перехватил его запястье. — Медленнее, — сказал он, и его голос был ниже обычного. — Не рви. Это итальянский шёлк. Хонджун замер. Пальцы ослабили хватку. Он посмотрел на Минги — на его лицо, на родинку над бровью, на влажные губы, которые приоткрылись в ожидании. — Тогда помогай, — сказал он. Минги поднёс его ладонь к своей груди. К тому месту, где билось сердце. Сильно, часто, как у зверя, который только что бежал. — Чувствуешь? — спросил он. Хонджун почувствовал. Каждый удар отдавался в его пальцы, поднимался по руке, оседал где-то в солнечном сплетении. Там, где у него самого всё колотилось в ответ. — Твоё сердце бьётся так, будто ты меня боишься, — сказал Хонджун. — Я боюсь. Не тебя. Того, что мне захочется остаться. Хонджун медленно расстегнул оставшиеся пуговицы. Перламутр скользил под пальцами, теперь без сопротивления. Ткань разошлась, открывая грудь — бледную, с татуировками, с тонкими линиями рёбер, с кожей, которая дрожала под его пальцами, хотя Минги стоял неподвижно. — Ты не дрожишь, — заметил Хонджун. — Ты вибрируешь. Как струна, которую только что тронули. — Я не струна. — Ты музыка. Минги накрыл его ладонь своей. Прижал к груди, к тому месту, где билось сердце, и Хонджун почувствовал, как ритм сбивается, ускоряется, как будто сердце Минги пыталось вырваться наружу. — Больше не пытайся угадать, — сказал Минги. — Просто будь здесь. Хонджун стянул джинсы. Медленно, стаскивая их с бёдер, с колен. За ними — трусы, чёрные, простые, мокрые насквозь. Ткань прилипла к коже, обрисовывая очертания влажных складок. Когда он снял их, влага потянулась нитями, липкими и прозрачными, между тканью и кожей. Минги смотрел. Не мог отвести взгляд. Киска блестела. Складки были набухшими, раскрытыми, влажными. Клитор выглядывал из-под капюшона — маленький, тёмно-розовый, напряжённый, пульсирующий в такт сердцу. Хонджун закрыл глаза. Закусил губу так сильно, что побелела кожа. — Смотри, — прошептал он. — Смотри, но не отворачивайся. — Не отвернусь, — сказал Минги, и его голос был хриплым, сбитым. — Ты красивый. Самая красивый, которого я видел.

***

Минги наклонился. Не раздумывая. Не спрашивая. Просто наклонился и лизнул складки — один раз, от входа до клитора. Хонджун выгнулся, выгнулся так, что лопатки почти коснулись травы. Трава захрустела под спиной. Сосновые иголки впились в кожу, но он не чувствовал боли — только вкус языка Минги, который скользил по его влажной плоти. Минги лизнул снова. Глубже. Язык проник внутрь, чувствуя вкус — солёный, сладкий, с ноткой травы и сосновой смолы. Влага была тёплой, липкой, и когда он водил по клитору, Хонджун скулил, как зверёк. — Так хорошо, — шептал Хонджун. — Так хорошо, малыш. — Ты не должен говорить, — ответил Минги, отрываясь на секунду. — Ты должен кричать. Здесь никого нет. И снова — языком внутрь, глубоко, до основания языка. Пальцами развёл вход, открывая его шире, так, чтобы было видно, как пульсируют стенки, как они сжимаются вокруг его языка. Хонджун закричал. Громко, на всю поляну. Птицы сорвались с веток, хлопая крыльями, но он не слышал. Только чувствовал, как язык Минги работает внутри, как он вылизывает каждую складку, как собирает влагу и глотает её. Минги добавил палец. Один, потом второй. Они скользнули внутрь легко, без сопротивления. Вход был влажным, податливым, он принимал всё без усилий. Минги двигал ими медленно, круговыми движениями, разводя стенки, подготавливая к большему. Хонджун вцепился пальцами в траву. Рвал её, выдирая с корнем. Грудь ходила ходуном, сбитое дыхание вырывалось вперемешку с криками. — Я… Я сейчас, — выдохнул он. — Кончай, — сказал Минги, надавливая языком на клитор и одновременно сжимая пальцы внутри. Хонджун кончил. Тело выгнулось дугой, отрываясь от земли. Влага хлынула на язык Минги, на его подбородок, на траву — обильно, горячо. Минги не останавливался, продолжал вылизывать его сквозь спазмы, чувствуя, как стенки пульсируют вокруг пальцев. Когда Хонджун упал обратно на траву, он не мог говорить. Только дышал открытым ртом. — Первый, — сказал Минги, облизывая губы. — Но не последний.

***

Минги встал на колени. Снял джинсы, стянул трусы. Член был твёрдым, пульсировал в лунном свете, головка блестела от влаги. — У тебя есть? — спросил он. — Что? — Презерватив. Хонджун засмеялся. Тихо, устало. — Я ютубер. В рюкзаке есть всё. Он сел, протянул руку к брошенному рюкзаку у дерева. Нащупал карман, достал квадратную упаковку. Минги разорвал её зубами. Надел презерватив. Резина обтянула член — туго, гладко, блестя в лунном свете. — Готов? — спросил он. — Готов, — ответил Хонджун. Минги вошёл. Медленно. Сначала головка — и Хонджун зашипел сквозь зубы, впиваясь пальцами в плечи Минги. Потом глубже. Ещё. До конца. — Ты такой тугой, детка, — прошептал Минги. — Как будто в первый раз. — Почти, — выдохнул Хонджун. — Почти? — Второй. Первый был… давно. Минги замер. Посмотрел ему в глаза. В них не было страха — только доверие и желание. — Я буду осторожен. — Не надо, — Хонджун притянул его за шею. — Будь со мной. Настоящим. Не сдерживайся. Минги начал двигаться. Медленно, волнами. Каждый вход — до основания, до того, как Хонджун выдыхает стоном. Каждый выход — почти до конца, до того, как стенки сжимаются, требуя наполнения. Он водил по клитору пальцами — круговыми движениями, то мягко, то с нажимом. Хонджун извивался под ним, как вода, как трава под ветром. — Так хорошо, — прошептал Хонджун. — Так хорошо, малыш. — Я твой малыш? — Ты мой. Минги улыбнулся. Наклонился, поцеловал в шею, в ямочку у основания, где бился пульс. — А ты — мой хороший. Самый тёплый. Самый влажный. Он ускорился. Пальцы на клиторе надавили сильнее, и Хонджун кончил без предупреждения — тихо, судорожно. Тело сжалось вокруг члена, выжимая, заставляя Минги чувствовать каждый нерв. Минги не остановился. Двигался сквозь оргазм, давая Хонджуну время прийти в себя. — Второй, — сказал он. — Я хочу второй. — Я не выдержу. — Выдержишь. Ты сильный. Он перевернул Хонджуна на живот. Приподнял бёдра, входя сзади. Так было глубже. Острее. — Да, — прошептал Хонджун в траву. — Да, да, да-а. Минги держал его за бёдра. Пальцы впивались в кожу, оставляя следы. Каждый толчок был глубже предыдущего. — Мне нравится видеть тебя таким, — сказал Минги. — Открытым. Мокрым. Моим. — Я твой, — выдохнул Хонджун. — Всё, что хочешь. Всё, что нужно. Минги кончил. Сильно, долго — в резинку, но Хонджун чувствовал пульсацию. Он тоже кончил — второй раз, без прикосновений, от ощущения наполненности. Они упали на траву. Сплетённые. Мокрые. Сбитые. Они лежали на спине. Смотрели в небо, где звёзды горели ярко, как осколки стекла. Хонджун положил голову на плечо Минги. Пальцы чертили линии на его груди, прослеживая татуировки. Звёзды горели над ними. Трава шептала. Где-то вдалеке залаяла собака. И впервые за долгое время Хонджун чувствовал, что он не просто снимает жизнь. Он живёт её. По-настоящему. Влажно. Без камеры.

***