Tokyo at 3 A.M.

— Сынмин, клянусь, если ты еще раз так шумно вздохнешь, я решу, что у тебя экзистенциальный кризис, — Джисон, не отрываясь от своего телефона, пнул ножку стола друга. Сынмин даже не поднял головы. Его лицо было прижато к прохладной поверхности стола, прямо рядом с остывающей кружкой кофе из автомата. В офисе пахло пылью и застоявшимся воздухом кондиционеров. — У меня не кризис, Хан, — глухо отозвался Сынмин. — У меня «день сурка». Отчет, кофе, отчет, метро. Я уже не помню, какого цвета небо до заката, потому что выхожу из здания, когда уже темно, а я слишком устал, чтобы на него смотреть. Джисон замер. Он ждал этого момента последние три года. Тот самый «щелчок», когда правильный, до зуда идеальный Ким Сынмин наконец-то сломается под тяжестью собственной предсказуемости. — Знаешь, что тебе нужно? — Джисон убрал телефон и подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота. — Тебе нужно сменить декорации. Не на «кофе в другой кофейне», а на что-то, где твои уши заложит от басов, а сердце начнет биться в ритме, который ты не контролируешь. Мы идем в клуб. Сегодня. Сынмин наконец поднял голову, посмотрев на друга как на сумасшедшего. Его глаза, обычно спокойные, сейчас выглядели уставшими. — Я не хожу в клубы, Джисон. Там шумно, там много людей, и я не умею… танцевать так, как того требует ритм той музыки. — Там не нужно уметь танцевать, — отмахнулся Джисон, уже начиная что-то строчить в чате. — Там нужно просто быть. Я возьму с собой Минхо. Он знает пару мест, где музыка пробирает до костей. Сынмин нахмурился, услышав это имя. — Ли Минхо? Тот самый, который вечно пропадает на этих нелегальных гонках? Серьезно? — Да, блять, серьезно! — Джисон улыбнулся так широко, что это даже начало пугать. — Это будет лучший вечер в твоей жалкой офисной жизни, Сынмин. Не спорь. Просто доверься мне. Сынмин тяжело вздохнул, глядя на экран своего монитора, где мигал курсор незаконченного отчета. «Ладно», — подумал он. — «Хуже, чем этот стол, уже не будет». — Ладно, — сказал он вслух, чувствуя, как внутри, где-то под ребрами, просыпается странное, почти пугающее предчувствие. — Окей. Но если мне не понравится… — Тебе понравится, — перебил его Джисон, подмигнув. — В Токио есть места, которые меняют людей навсегда.

***

Джисон возник на пороге квартиры Сынмина, словно ожившее воплощение ночного Токио, пропитанного бунтом и неоновым светом, в то время как сам Сынмин, верный своим привычкам, выглядел так, будто только что сбежал с затянувшегося совещания. На Хане красовалась объемная бордовая кожаная куртка, под которой едва угадывался полупрозрачный черный топ, опутанный декоративными ремешками и холодными цепями, позвякивающими при каждом движении. Его широкие серые джинсы с какими-то дерзкими нашивками и хаотично свисающими элементами казались небрежным вызовом консервативному обществу, а массивные черные ботинки и обилие многослойных ожерелий окончательно превращали его образ в эталон рок-стритстайла. Сынмин же, поправив идеально отглаженное поло и черный пиджак, который он надел, даже не задумываясь, выглядел в этом окружении как заезжий турист, случайно заглянувший на закрытую вечеринку. Джисон, чьи глаза были скрыты за узкими темными очками, окинул друга скептическим взглядом, в котором сквозило откровенное недоумение, переходящее в снисходительную жалость. — Ты серьезно? — Хан театрально выдохнул, поправляя одно из своих ожерелий, и в его голосе слышалась смесь иронии и искреннего разочарования. — Мы идем в клуб, Сынмин, в эпицентр ночной жизни, а ты оделся так, словно собираешься на собеседование в бухгалтерскую контору или на скучное свидание с налоговой декларацией. Сынмин неловко кашлянул, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение, и поправил манжеты, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя слова друга ударили точнее, чем он хотел бы признать. Он не знал, что именно принято надевать для подобных вылазок, и просто взял то, что первым попалось под руку в шкафу, — чистое, выглаженное, привычное, как сама его скучная, размеренная жизнь. — У меня нет другой одежды для таких мест, Джисон, — тихо ответил он, стараясь не встречаться взглядом с отражением в зеркале, где контраст между ними выглядел почти комично. — Я просто хотел выглядеть опрятно, а не как человек, который перепутал гардероб с мусорным баком в винтажном магазине. Давай уже пойдем, пока я окончательно не передумал участвовать в этом балагане. Клуб встретил их оглушающей волной басов, которые отдавались эхом в грудной клетке, и запахом смеси дорогого парфюма, алкоголя и пота, создающих густую, почти осязаемую атмосферу запретного удовольствия. Они пробрались к барной стойке, где мерцающие огни неоновых вывесок отражались в полированном дереве, превращая каждый бокал в крошечную галактику, и заказали крепкий коктейль, надеясь, что тот поможет приглушить начавшееся раздражение. Когда Сынмин, уставившись в пустоту перед собой, ждал, пока официант принесет их заказ, из общего гула голосов и музыки выделился знакомый, самоуверенный тон, от которого внутри все неприятно сжалось. Ли Минхо появился из темноты, точно хищник, вышедший на охоту, и его внезапное возникновение заставило Джисона вздрогнуть, хотя на лице Хана тут же расплылась широкая, сияющая улыбка. — Хо-я! — воскликнул Джисон, вскакивая со стула, и спустя мгновение они уже слились в объятии, обменявшись коротким, но выразительным поцелуем, который заставил Сынмина демонстративно отвернуться, изображая тошноту. Минхо выглядел так, будто только что сошел с рекламного плаката подпольных гонок: на нем была эффектная черно-красная кожаная куртка с многочисленными нашивками, плотно облегающий лонгслив с агрессивным графичным узором и широкие черные брюки с контрастной белой строчкой, подчеркивающей его идеальную осанку. Ремень с крупной серебристой овальной пряжкой, ярко сверкающей в полумраке клуба, завершал этот вызывающий образ, который, казалось, был создан специально для того, чтобы приковывать к себе взгляды всей толпы. Он вальяжно присел рядом, проигнорировав отсутствие приветствия со стороны Сынмина, и тут же начал свой привычный танец насмешек, зная, как именно можно вывести офисного работника из себя одним лишь поднятием брови. — Ну что, Сынмин, опять прячешься за этим пиджаком? — усмехнулся Минхо, потягивая свой напиток и глядя на Сынмина так, словно тот был какой-то интересной, но глубоко дефектной биологической особью. — Ты выглядишь так, будто ждешь, что сейчас выйдет менеджер и начнет отчитывать тебя за отсутствие квартального отчета, хотя вокруг люди пытаются жить, а не просто существовать в рамках своих дедлайнов. Сынмин сжал бокал так сильно, что костяшки пальцев побелели, и ответил с ледяным спокойствием, которое стоило ему невероятных усилий, чтобы не сорваться на крик. — А ты, Минхо, как обычно, пытаешься компенсировать отсутствие интеллекта громким брендом на куртке? — язвительно парировал он, не сводя глаз с бармена. — Твои шутки стали такими же предсказуемыми, как пробки на перекрестках в час пик, и, честно говоря, я удивлен, что тебе еще не надоело играть в эту роль «плохого парня». Джисон залился звонким, искренним смехом, наблюдая за этой словесной дуэлью, в которой Сынмин и Минхо, точно старые враги, обменивались любезностями с такой частотой, что искры летели в разные стороны. Им было весело — Джисону было весело — и, в конечном итоге, Минхо, не упуская случая еще раз подколоть Сынмина, потянулся к Хану, притягивая его ближе к себе. Они начали липнуть друг к другу, забыв о существовании всего остального мира, а потом, не дожидаясь согласия или даже вежливого прощания, просто растворились в толпе на танцполе, оставив Сынмина в одиночестве наедине с недопитым коктейлем и гнетущим ощущением того, что он совершил огромную ошибку, согласившись на эту авантюру. Алкоголь в бокале Сынмина давно превратился в теплую, горькую жидкость, но он продолжал цедить его, словно этот напиток был единственным якорем, удерживающим его в реальности, которая стремительно теряла четкие очертания. Вокруг пульсировал хаос: световые пятна лазеров разрезали клубный туман, а оглушительный ритм басов проникал под кожу, заставляя вибрировать каждую клетку тела, однако сам Ким чувствовал лишь холодную пустоту внутри. Он невольно перевел взгляд на стену, где, скрытые тенями и неоновым отблеском, Джисон и Минхо откровенно предавались страсти, даже не пытаясь создать видимость приличия. Минхо что-то шептал Хану на ухо, заставляя того глупо и абсолютно счастливо улыбаться, и эта картина резанула Сынмина по живому, высветив горькую истину: дело было не в стенах этого клуба или смене декораций, а в той невидимой нити, которая связывает людей, позволяя им быть «дома» в шумной толпе. Спустя мгновение парочка, почти теряя равновесие, растворилась в направлении отельного крыла, окончательно бросая Сынмина на произвол судьбы, и он, не раздумывая, жестом подозвал бармена, требуя что-то покрепче, чувствуя, как внутри закипает глухая обида на лучшего друга. Через полчаса мир вокруг начал медленно крениться набок, а мысли, до этого острые и четкие, превратились в вязкий кисель, который было невозможно разобрать. Сынмин, чей лоб неприятно давил, а взгляд периодически терял фокус, почувствовал чье-то присутствие рядом — незримое, как электрический разряд, проскочивший по воздуху. Мужчина, опустившийся на соседний стул, двигался с той хищной грацией, которая выдавала в нем человека, привыкшего доминировать в любом пространстве, будь то темный коридор или гоночная трасса. — Такой красивый парень, и совсем один? — голос незнакомца был низким, обволакивающим, словно бархат, скрывающий под собой сталь, и от этого звука по спине Сынмина пробежал непрошеный холодок. — Тяжелый день в офисе? Пришел утопить усталость в виски, или, может, ты просто ждешь того, кто поможет тебе по-настоящему расслабиться? Сынмин лишь отрицательно замычал, не имея сил даже повернуть голову, чтобы рассмотреть собеседника, и уткнулся подбородком в ладонь. Незнакомец коротко рассмеялся — звук был сухим, почти механическим — и, не дождавшись ответа, придвинулся ближе, так что Сынмин кожей ощутил исходящий от него аромат дорогого табака, жженой резины и чего-то острого, почти металлического. Когда Ким, наконец, нашел в себе силы поднять отяжелевшую голову, он увидел перед собой человека, чей облик казался воплощением самого ночного Токио, опасного и манящего одновременно. Черная облегающая футболка выгодно подчеркивала рельеф его плеч, а объемная кожаная куртка с агрессивными красными вставками, казалось, вобрала в себя все блики неоновых вывесок, отражающихся в стеклах клуба. Широкие рваные джинсы с бордовыми потертостями, которые выглядели так, будто прошли через немало драк и скоростных погонь, идеально гармонировали с массивным ремнем, чьи металлические заклепки холодно поблескивали при каждом движении. Завершали этот дерзкий гранжевый образ перчатки без пальцев, открывающие вид на сильные, покрытые тонкими венами кисти рук, которые сейчас, казалось, изучали Сынмина с той же внимательностью, с какой гонщик оценивает состояние болида перед решающим стартом. — Ты не очень разговорчив, верно? — продолжил мужчина, не сводя с него пристального взгляда, в котором читалось нескрываемое любопытство. — Впрочем, молчание иногда говорит куда больше, чем заученные офисные фразы, которыми ты, вероятно, заполняешь свою жизнь с девяти до шести. Сынмин, поддавшись внезапному порыву и алкогольному туману, который размывал границы дозволенного, медленно подался вперед и безвольно уронил голову на плечо незнакомца. Это движение было почти капитуляцией, негласным признанием своего поражения перед обстоятельствами этого бесконечно длинного вечера. Незнакомец на секунду замер, словно проверяя реакцию, а затем, решив, что это молчаливое согласие, медленно поднял руку. Его пальцы, облаченные в кожу, бережно, но властно обхватили лицо Сынмина за скулы, заставляя того приподнять голову. В следующее мгновение мужчина прильнул к его губам, и этот поцелуй был лишен всякой нежности — он был требовательным, глубоким, полным скрытого огня, который мгновенно сжег остатки сопротивления Сынмина. Ким замер, пораженный напором, но уже через секунду почувствовал, как его сознание окончательно капитулирует: он ответил, вкладывая в этот жест накопившуюся усталость и невысказанное одиночество, которые копились в нем месяцами. Он не целовался целую вечность, и сейчас, в этом полумраке, под аккомпанемент чужих ритмов, это ощущение казалось ему чем-то почти потусторонним, вызывающим головокружение сильнее любого виски. Мужчина углубил поцелуй, притянув Сынмина за талию так сильно, что Ким почувствовал твердость его тела сквозь слои ткани, и это прикосновение было пропитано такой уверенностью, что в голове не осталось места для сомнений. Спустя бесконечно долгую минуту, когда воздух в легких начал заканчиваться, незнакомец неохотно отстранился, оставив Сынмина в состоянии сладкого оцепенения, и, глядя ему прямо в расширенные от возбуждения глаза, прошептал: — Ты хочешь, чтобы мы продолжили в месте, где нас никто не найдет? Сынмин лишь коротко кивнул, не имея ни сил, ни желания анализировать последствия этого шага, понимая лишь то, что его размеренная жизнь офисного клерка осталась где-то за порогом этого клуба. Незнакомец, даже не дожидаясь слов, резко поднялся, бросил на барную стойку несколько крупных купюр, которые с легким шелестом легли на дерево, и, крепко перехватив руку Сынмина, потянул его за собой к выходу. Сынмин следовал за ним, как завороженный. Коридор отеля, примыкающего к клубу, был окутан приглушенным, почти интимным полумраком, который нарушался лишь ритмичным постукиванием каблуков о ковровое покрытие. Мужчина, крепко державший Сынмина за руку, что-то негромко говорил, но слова тонули в гуле собственной крови, пульсирующей в висках Кима, словно неисправный двигатель. Сынмин чувствовал себя словно в состоянии транса: каждое его движение казалось отстраненным, будто он наблюдал за происходящим со стороны, позволяя этому незнакомцу в кожаной куртке вести себя через лабиринт бесконечных коридоров. Когда за ними с тихим щелчком закрылась дверь номера, звуки внешнего мира окончательно стихли, сменившись тяжелой, звенящей тишиной, в которой слышалось лишь их неровное дыхание. В воздухе стоял отчетливый запах озона, мужского парфюма и едва уловимая нотка тревоги, которую Сынмин пытался подавить в себе, пока его сознание не пронзило ощущение мягкой поверхности матраса, когда незнакомец увлек его на кровать. Мужчина навис над ним, блокируя собой весь мир, и в свете, проникавшем сквозь приоткрытые жалюзи с улицы, Сынмин смог наконец рассмотреть его черты. В этом полумраке его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, прямой нос и губы, которые при каждой улыбке изгибались в опасной, хищной манере, внушающей одновременно страх и непреодолимое влечение. Незнакомец начал покрывать лицо Сынмина быстрыми, жадными поцелуями, и Ким, отбросив последние остатки рационального мышления, судорожно обвил руками его шею, притягивая к себе, словно пытался заполнить возникшую между ними пустоту. В этот момент мужчина отстранился, глядя на него долгим, изучающим взглядом, и в его глазах, темных и глубоких, как ночное небо над Токио, мелькнуло нечто похожее на искреннее удивление. — Скажи мне честно, — прошептал он, едва касаясь губами кончика его уха, отчего по телу Кима прошла волна электрических разрядов. — У тебя когда-нибудь был кто-то до этого? Ты выглядишь так, будто для тебя все это — полная загадка. Сынмин, чувствуя, как лицо заливает предательский жар, на мгновение зажмурился и едва заметно покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Мужчина понимающе кивнул, и в его поведении произошла резкая, почти осязаемая перемена: угрожающая хищность сменилась поразительной мягкостью, с которой он начал помогать Сынмину избавляться от сковывающей его одежды. Его пальцы двигались неспешно и бережно, словно он раздевал фарфоровую куклу, и каждый кусок ткани, летевший на пол, лишь усиливал предвкушение того, что должно было произойти дальше. Когда, наконец, они оба остались без лишних слоев одежды, Сынмин ощутил непривычную уязвимость, смешанную с каким-то диким, почти первобытным чувством свободы, которого он никогда не испытывал в стенах своего офиса. — Не бойся, — произнес мужчина, поглаживая его по плечу и чувствуя, как Сынмин начинает мелко дрожать под его ладонью. — Я буду очень нежным, обещаю тебе. Просто доверься мне, и ты увидишь, насколько это может быть прекрасно, когда ты не пытаешься всё контролировать. Сынмин расслабился, позволяя этому незнакомцу вести партию, доверяя ему свое тело с той безоговорочной преданностью, на которую способен лишь человек, долгое время живший в эмоциональном вакууме. Незнакомец оказался невероятно искусным любовником, чьи руки знали каждое слабое место, каждый нервный узел, пробуждая в Сынмине такие ощущения, о которых тот даже не подозревал. Когда его пальцы начали свою игру, растягивая его изнутри, Ким невольно выгнулся, издав тихий, прерывистый стон, который был подобен признанию в полном подчинении обстоятельствам. Это было сногсшибательно — сочетание нежности и властности, с которой незнакомец дарил ему удовольствие, превращая их близость в своего рода танец, где каждый жест был выверен до мелочей. — Ты такой податливый, — прошептал он, наблюдая за тем, как Ким окончательно теряет связь с реальностью, полностью погружаясь в водоворот ласк. — Продолжай смотреть на меня, не отводи взгляд, я хочу видеть всё, что с тобой происходит. Каждое движение незнакомца было наполнено опытом и заботой, он словно читал желания Сынмина раньше, чем тот успевал их осознать, направляя его к пику, от которого кружилась голова. В этой комнате больше не было ни скучной офисной рутины, ни ночного Токио за окном — существовали только они двое, связанные узами чувственного восторга, который выжигал всё лишнее, оставляя лишь обнаженную правду ощущений. Мужчина то ускорял темп, то замедлял его, играя на контрастах и заставляя Сынмина то умолять о большем, то замирать в немом восторге, чувствуя, как внутри разливается тягучая, горячая волна наслаждения. Ким чувствовал себя так, будто он впервые за много лет сделал глубокий вдох, сбрасывая с плеч тяжелый груз монотонности, и это открытие было настолько оглушительным, что он уже не мог представить, как жил иначе. — Ты же понимаешь, что после этой ночи ты уже не сможешь вернуться к своей старой жизни? — пробормотал незнакомец, склонившись над его лицом, и в его голосе слышалась едва уловимая насмешка, смешанная с каким-то странным собственническим интересом. — Ты теперь мой, хотя бы на эти несколько часов, и я заставлю тебя забыть всё, что ты знал до этого момента. Сынмин лишь сильнее прижался к нему, понимая, что этот мужчина прав: он перешагнул черту, за которой всё меняется бесповоротно. Его сердце колотилось в такт дыханию незнакомца, и он был готов отдать всё, что угодно, чтобы этот момент не заканчивался, чтобы время замерло, позволяя ему подольше купаться в этом ослепительном, незнакомом чувстве. Мужчина, чувствуя его сдачу, начал двигаться еще более уверенно, и каждая его ласка была как клеймо, оставляющее неизгладимый след на сознании Сынмина. Когда волна первого оргазма, словно мощный поток горной реки, наконец схлынула, оставляя после себя лишь дрожь во всем теле и приятную слабость, Сынмин лежал, почти не в силах пошевелиться, чувствуя, как его сердцебиение постепенно возвращается в привычный ритм. Однако мужчина, не давая ему времени на передышку, уже привел свои приготовления к завершению, и этот размеренный, почти гипнотизирующий ритуал наполнил воздух комнаты новым напряжением. Он с профессиональной уверенностью вскрыл упаковку презерватива, а затем, плавными и уверенными движениями, начал втирать прозрачную, слегка тягучую смазку в свое напряженное тело, не сводя с Сынмина пристального, изучающего взгляда. — Сейчас я войду в тебя, — тихо пробормотал он, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал в тишине комнаты как приговор, который Сынмин был только рад услышать. — Постарайся дышать глубже и не напрягайся, я буду делать это медленно. Сынмин, чьи чувства были обострены до предела, лишь коротко кивнул, чувствуя, как внутри него просыпается новое, доселе неведомое желание быть заполненным до краев этим человеком, который за считанные часы полностью перевернул его представления о самом себе. Когда мужчина, подавшись вперед, начал медленное, осторожное проникновение, Сынмин ощутил острую, пронзительную боль, от которой перехватило дыхание, но следом за ней пришло нечто иное — ошеломляющее чувство абсолютной заполненности, которое казалось почти мистическим. Это было невероятное, физически ощутимое слияние, когда границы между их телами стирались, превращая двух незнакомцев в одно целое, движимое общим ритмом и общим желанием. Сынмин, не сдержавшись, издал протяжный, глубокий стон, в котором боль переплеталась с таким чистым, почти первобытным наслаждением, что он сам испугался громкости своего голоса в этой тихой комнате. — Вот так, молодец, — выдохнул мужчина, прижимаясь к нему всем телом и медленно двигаясь внутри, исследуя реакцию Кима, который с каждым его движением все больше раскрывался навстречу неизведанному. — Ты принимаешь меня так легко, словно мы были созданы для того, чтобы в этот момент быть вместе. Мужчина начал задавать темп, постепенно ускоряясь, и каждое его движение отдавалось в глубине души Сынмина эхом, заставляя его тело отвечать новыми волнами удовольствия, которые поднимались из самого основания позвоночника. Стоны Сынмина становились всё громче, всё более неразборчивыми, в них звучало полное доверие и мольба о том, чтобы это продолжалось вечно, без остановок и оглядок на реальный мир за дверью номера. Незнакомец, чьи поцелуи становились все более требовательными и глубокими, продолжал свою работу, умело нажимая на самые уязвимые точки, и Сынмин мог лишь впиваться пальцами в его плечи, пытаясь удержаться на плаву в этом бушующем море ощущений. Удивительно, как этот человек, еще час назад бывший лишь призрачной фигурой в полумраке клуба, сейчас владел каждой частицей его существа, диктуя свои правила игры, которые Сынмин принимал с радостью. — У тебя такой красивый, чистый голос, — прошептал мужчина, зарываясь лицом в изгиб шеи Сынмина, и от этого прикосновения по коже пробежали мурашки. — Я хочу слышать, как ты зовешь меня, хочу знать, что тебе так же хорошо, как и мне сейчас. Сынмин, чьи глаза были закрыты, а дыхание сбилось в прерывистый ритм, лишь крепче обнимал его, притягивая ближе, стремясь к еще более тесному контакту, который казался единственно возможным способом существования. Каждый его поцелуй был ответом — немой, но невероятно красноречивый, говорящий о том, что он больше не хочет быть «обычным офисным клерком» и что он готов на все, лишь бы не терять этого контакта. Тело мужчины, напряженное, как стальная пружина, двигалось с безупречной точностью, и Сынмин чувствовал, как с каждым толчком он все больше теряет контроль над собой, уплывая куда-то за пределы привычного понимания физики удовольствия. Это было похоже на безумную гонку по ночному Токио, где каждая секунда на счету, где риск и наслаждение — две стороны одной монеты, и где победителем становится тот, кто осмелится зайти дальше всех. — Черт, ты просто невероятен, — вырвалось у мужчины, когда его движения стали особенно уверенными, почти яростными в своем стремлении достичь самого пика. — Ты даже не представляешь, насколько сильно ты меня заводишь своей податливостью. Сынмин только глухо мычал, уткнувшись в плечо своего партнера, пряча лицо, которое сейчас выражало такую гамму чувств, что он не хотел, чтобы кто-либо, даже этот мужчина, видел их открыто. Он чувствовал, как где-то глубоко внутри начинает зарождаться новый вихрь, на этот раз гораздо мощнее предыдущего, предвещая финал, который обещал окончательно выжечь из него остатки той серой, монохромной жизни. Мужчина, чувствуя, что финишная черта близка, перехватил его запястья, прижимая их к матрасу, и начал двигаться с удвоенной силой, словно пытаясь выбить из Сынмина само дыхание. В этот момент мир вокруг окончательно сузился до двух тел, сплетенных в едином порыве, и звуков, которые они издавали, становясь все более ритмичными и страстными. Когда пик, наконец, накрыл их обоих, Сынмин ощутил, как реальность вокруг него буквально распадается на тысячи ярких осколков, каждый из которых светился таким нестерпимым светом, что он был вынужден откинуть голову назад. Это было состояние абсолютной полноты, когда все желания, все страхи и все несбывшиеся надежды растворились в едином мощном взрыве наслаждения, оставляя после себя лишь блаженную пустоту. Мужчина замер, тяжело дыша и прижимаясь к нему всем весом, и в этой тишине было слышно только, как их сердца, еще мгновение назад стучавшие в бешеном ритме гонки, постепенно успокаиваются. Сынмин чувствовал, как по щекам текут слезы — не от боли, а от осознания того, что он только что пересек невидимую черту, за которой его жизнь уже никогда не станет прежней. Он лежал, чувствуя тепло чужого тела рядом, и медленно осознавал: несмотря на то, что завтра он снова наденет свой пиджак и пойдет в офис, внутри него что-то навсегда изменилось, сгорев в огне этой безумной, единственной в своем роде ночи.

***

Сынмин очнулся от того, что яркий, почти агрессивный солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, безжалостно ударил по уставшим глазам, вынуждая его поморщиться и попытаться укрыться одеялом. В голове стоял гул, похожий на отдаленный шум автострады, а во рту ощущался неприятный привкус сухости, неизбежное напоминание о вчерашнем коктейльном марафоне, который, кажется, затянулся гораздо дольше, чем он планировал. Он попытался перевернуться на другой бок, но тут же замер, почувствовав необычную легкость и прохладу, окутывающую его тело, а затем осознание холодной волной накрыло его сознание: на нем не было ни лоскутка одежды, а простыни под ним пахли чужим, резким парфюмом, в котором угадывались нотки кожи, табака и жженой резины. Сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме, когда взгляд заметался по незнакомой обстановке — стильный, но явно гостиничный номер с приглушенным освещением и разбросанными по полу вещами, которые он никак не мог признать своими. «Ёптваю мать...» — эта мысль пронеслась в голове с силой удара молнии, и он судорожно схватился за голову, пытаясь склеить разрозненные осколки вчерашних воспоминаний, которые всплывали в памяти какими-то хаотичными вспышками: неоновые вывески, шум клуба, чей-то низкий голос, уверенные руки на скулах и тот электризующий жар, который превратил его обычный вечер в нечто, что сейчас казалось полным безумием. По мере того как картинки прошлого обретали четкость, лицо Сынмина стремительно теряло цвет, переходя от мертвенно-бледного к ярко-алому: он не просто переспал с незнакомцем, он, кажется, совершенно добровольно попрощался со своей невинностью, будучи абсолютно пьяным и абсолютно беззащитным перед обаянием случайного гостя. Он выскочил из постели, путаясь в собственных ногах, и начал лихорадочно хватать свои вещи, разбросанные по ковровому покрытию, чувствуя, как внутри нарастает паника, ставшая в этот момент единственным верным спутником его существования. В тот самый момент, когда он, наконец, натянул свои брюки, Сынмин с ужасом обнаружил, что его пиджак пуст, а карманы, в которых обычно лежали важные мелочи, предательски вывернуты наружу, словно насмехаясь над его доверчивостью. Кошелька не было. Ни денег, ни карт, ни даже записки с паролями, которые он по привычке держал при себе — всё это исчезло вместе с тем незнакомцем, который сейчас казался ему не просто случайным любовником, а изощренным вором, провернувшим самую удачную сделку за весь свой вечер. Катастрофа была полнейшей: он был не просто опозорен, он был еще и полностью лишен средств к существованию, оказавшись в чужом отеле, в чужом районе, с разбитым сердцем и пустыми карманами. Не раздумывая, он выхватил телефон — единственный предмет, который, по счастливой случайности, лежал на тумбочке, — и, дрожащими пальцами набрал номер Джисона, чувствуя, как слезы бессильной ярости наворачиваются на глаза. Джисон, в это время мирно дремавший в объятиях Минхо после особенно бурной ночи, поморщился, когда телефон на прикроватной тумбочке завибрировал в третий раз, издавая настойчивый, раздражающий звук, разрезающий тишину комнаты. Минхо что-то недовольно пробурчал сквозь сон, плотнее прижимаясь к Хану, и тот, чертыхаясь про себя, кое-как дотянулся до устройства, даже не глядя на экран, надеясь, что это просто очередной рекламный спам. — Какого черта, Сынмин? — прохрипел Джисон, не открывая глаз, когда увидел имя друга на дисплее, и приготовился к очередной порции жалоб на офисную жизнь, к которым он уже давно привык. — Ты хоть время видел? Если ты звонишь, чтобы обсудить свой отчет, я лично приеду и утоплю твой монитор в ближайшем фонтане. — Джисон... убей меня, — голос Сынмина звучал глухо, надломленно, в нем слышалась такая гамма отчаяния, что Хан моментально протрезвел, откидывая одеяло и садясь на кровати, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Что стряслось? Ты где вообще? Мы же вчера... — Джисон запнулся, пытаясь вспомнить, когда именно они потеряли друга из виду, и в голове всплыла картинка: Сынмин у барной стойки, одинокий, с бокалом в руках. — Я... я переспал с кем-то, Джисон, — Сынмин выдавил из себя эти слова, и в трубке повисла тишина, настолько тяжелая и неестественная, что казалось, будто мир вокруг замер в ожидании дальнейших событий. — Вчера, в клубе, я ничего не помню толком, я проснулся в любовном отеле, я... боже, я даже не знаю, кто это был! И он обокрал меня, Джисон, он забрал кошелек, все мои карты, все деньги, я остался ни с чем! Джисон на автомате хотел было отшутиться, выдав что-то вроде «ну, зато секс был хороший», но смысл сказанного дошел до него лишь со второй попытки, заставляя глаза округлиться от шока. — Погоди, — Хан чуть не выронил телефон, глядя на спящего Минхо с выражением полного непонимания. — Переспал? В смысле — ты не знаешь, с кем? Ты хоть помнишь, как он выглядел, или ты настолько был пьян, что у тебя в голове только пробелы остались? — Я ничего толком не помню, Джисон! — Сынмин почти сорвался на крик, и в его голосе слышались слезы, которые он уже не мог сдерживать. — Какой-то парень, высокий, в кожаной куртке... я не знаю! Это просто катастрофа, понимаешь? Я не могу даже заявить в полицию, потому что я ничего не могу толком описать! Джисон, уже окончательно пробудившийся и чувствуя, как внутри разгорается паника, начала быстро одеваться, краем глаза поглядывая на Минхо, который тоже начал подавать признаки жизни, удивленно наблюдая за суматохой парня. — Слушай меня внимательно, Сынмин, — Джисон старался говорить как можно спокойнее, хотя его сердце колотилось где-то в горле. — Где ты сейчас? Выгляни в окно, скажи мне, что ты видишь, какой-нибудь ориентир, название отеля, что угодно! И не смей никуда уходить, я сейчас приеду за тобой, слышишь? Сынмин замолчал на секунду, оглядываясь по сторонам, и через открытую дверь номера увидел лишь бесконечные коридоры и приглушенный свет, не дающий никаких подсказок. — Я не вижу ничего, Джисон... здесь просто отель, какой-то «Royal Night» или что-то в этом роде, — пробормотал он, прислонившись к дверному косяку и чувствуя, как его ноги начинают дрожать от накатившей слабости. — Приезжай, пожалуйста, я просто хочу убраться отсюда как можно быстрее, я ненавижу это место, я ненавижу себя... Джисон, переглянувшись с Минхо, который уже встал и начал собираться, почувствовал, что день обещает быть крайне паршивым. — Мы будем через двадцать минут, — решительно произнес он, уже хватая ключи от машины, зная, что сейчас им предстоит не просто забрать друга, а распутать самый настоящий узел из тайн, который, как он чувствовал, только начинал затягиваться на их шеях. Сынмин, положив трубку, сполз по стене на пол и закрыл лицо руками, чувствуя, как неоновая реальность Токио, в которую он так отчаянно стремился, теперь кажется ему самым жутким сном из всех, что ему когда-либо доводилось видеть. Он потерял не только девственность и деньги — он потерял ту иллюзорную стабильность, за которую держался все эти годы, и теперь, сидя на полу чужого номера в самом сердце города, он не знал, что ждет его впереди, когда он откроет ту самую дверь и шагнет обратно в свою уже совсем не серую и не скучную жизнь. Джисон был единственным, кто держал его на плаву, и сейчас, в ожидании приезда друзей, Сынмин впервые за очень долгое время почувствовал себя по-настоящему живым — напуганным до смерти, обобранным до нитки, но живым, и это осознание пугало его сильнее всего. Он еще не знал, что эта встреча с незнакомцем была лишь первой главой в игре, правила которой диктовал не он, но интуиция подсказывала: его жизнь в офисе была лишь прелюдией к тому хаосу, который теперь ворвался в его будни, обещая изменить всё, вплоть до последнего атома его прежней реальности.

***

Дверь номера распахнулась с резким, скрежещущим звуком, и в комнату, словно вихрь, ворвался Джисон, чье лицо выражало такую гамму тревоги, что Сынмин на мгновение забыл, как дышать. Хан, не дожидаясь приглашения, бросился к другу и заключил его в крепкие, почти удушающие объятия, в которых сквозило столько неподдельного волнения, что Сынмин почувствовал, как глаза предательски защипало от выступивших слез. — Твою мать, Ким, ты хоть представляешь, как я перепугался? — пробормотал Джисон, отстраняясь и внимательно вглядываясь в бледное лицо Сынмина, пытаясь найти на нем следы физического насилия или глубокого душевного надлома. — С тобой всё нормально? Скажи мне правду, этот ублюдок не причинил тебе боли? Как ты себя чувствуешь? Сынмин, тяжело опираясь на спинку гостиничного кресла, сделал глубокий вдох, стараясь стабилизировать дрожащие руки, и тихо ответил: — Физически я в порядке, если не считать того, что голова готова расколоться от одной только мысли о вчерашнем. Но вот когда я решил проверить банковское приложение, чтобы убедиться, что хоть что-то осталось... Джисон, там пустота. Половина моих сбережений просто испарилась, словно их никогда и не было. Минхо, стоявший чуть поодаль и скрестивший руки на груди, лишь хмыкнул, глядя на эту сцену с выражением холодного аналитика, который уже начал выстраивать в голове логическую цепочку событий. Сынмин, собравшись с духом, решил, что медлить больше нельзя, и начал сбивчиво описывать того, кто превратил его упорядоченную жизнь в руины за одну короткую ночь. Он помнил некоторын деталь: тот вызывающий, почти дерзкий гоночный стиль, который незнакомец носил как вторую кожу, его пронзительный взгляд и, конечно, эти приметные волосы, которые врезались в память ярким контрастом пшеничных кончиков на фоне смоляной черноты. — Он был одет в эту странную черно-красную кожаную куртку с кучей нашивок, которые выглядели так, будто он только что вылез из болида, — Сынмин прикрыл глаза, стараясь максимально точно передать увиденное. — Но больше всего запомнились волосы: они доходили почти до плеч, черные, как смоль, но кончики были покрашены в пшеничный, почти золотистый цвет. При упоминании покрашенных волос Минхо и Джисон обменялись короткими, многозначительными взглядами, которые не укрылись от внимательного Сынмина, вызвав у него новую волну раздражения. Минхо, чье лицо вдруг стало серьезным, едва заметно усмехнулся, хотя в этом жесте не было ни капли веселья — только холодное узнавание, которое заставило воздух в комнате стать еще плотнее. — Пшеничные кончики, говоришь? — переспросил Минхо, медленно подходя к Сынмину и вынимая из кармана свой смартфон. — Может, это просто очередное совпадение, Токио полон парней, которые любят копировать стиль гонщиков, чтобы казаться круче, чем они есть на самом деле. — Совпадение или нет, это нужно проверить прямо сейчас, — вклинился Джисон, чей голос стал резким и требовательным, будто он уже принял решение, которое не подлежало обсуждению. — Покажи ему, Минхо, не тяни время, мы должны точно знать, с кем он столкнулся, чтобы понимать, насколько глубоко он влип. Минхо, не говоря ни слова, вывел на экран яркое фото и протянул телефон Сынмину, чьи пальцы снова начали мелко дрожать, когда он увидел лицо, которое преследовало его в кошмарах с самого пробуждения. Сынмин вздрогнул, едва не выронив аппарат из рук, и в его глазах отразилось неподдельное удивление, смешанное с яростью, которая была направлена одновременно на этого человека и на своих друзей. — Это он, — выдохнул Сынмин, впиваясь взглядом в изображение, где мужчина выглядел именно так, как он описывал, — чертовски красивый и при этом абсолютно бессердечный. Откуда... откуда вы вообще знаете этого подонка? Минхо, снова пряча телефон в карман, ответил с какой-то горькой усмешкой, в которой сквозила скрытая угроза: — Это Хван Хёнджин, один из моих друзей, если можно так назвать человека, который вечно считает себя выше всех правил. Я позвал его с собой в клуб, чтобы он наконец-то немного развеялся, но в итоге он опоздал, а мы с Джисоном... ну, ты сам видел, чем мы были заняты, нам было не до поисков загулявших гонщиков. Сынмин почувствовал, как внутри него вскипает гнев, настоящий, обжигающий гнев, который был гораздо сильнее вчерашнего шока или утренней паники. С какими же подонками дружит его лучший друг, если этот Хёнджин, считает вполне нормальным воровать у случайных людей, даже не заботясь о последствиях? — Джисон, ты серьезно? — Сынмин нахмурился, чувствуя, как его губы сжимаются в тонкую линию. — С какими подонками ты вообще водишься, раз для них воровство — это что-то вроде утренней разминки? Как ты можешь называть его другом? Джисон, видя, как Сынмин начинает терять контроль, мягко положил руку ему на плечо, пытаясь успокоить друга, хотя сам был не менее взвинчен этой новостью. — Сынмин, успокойся, пожалуйста, — прошептал он, заглядывая ему прямо в глаза. — То, что Минхо знает его, — это не плохо, это наша единственная реальная возможность найти этого засранца и вернуть твои деньги. Это значит, что он не просто растворился в ночи, у него есть имя, есть круг общения, и мы сможем его достать. Минхо задумчиво потер подбородок, глядя в окно на просыпающийся Токио, и добавил, не оборачиваясь: — Он обычно не отвечает на сообщения, если не считает это важным или выгодным для себя, а этот тип — крайне скользкий игрок. Но есть одно место, где он точно появится, — нелегальные ночные гонки, где он живет ради адреналина. Там его можно заставить выйти на разговор, если знать, как правильно нажать, и, поверь, мы это сделаем. Сынмин, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, почувствовал, как в нем просыпается холодная решимость, которая была куда полезнее слез и истерик. Надо его найти. Пусть только он попробует еще раз посмотреть ему в глаза — Сынмин не позволит этому парню так просто уйти от ответственности за все, что произошло. — Хорошо, — голос Сынмина звучал твердо, лишенно всяких колебаний, которые терзали его еще полчаса назад. — Значит, идем на эти гонки. Если это единственный способ выбить из него правду и вернуть мои деньги, я готов пойти до конца, даже если мне придется самому сесть за руль или сделать что угодно другое. Вы сказали, что это мир скорости, — так пусть он увидит, что я не такой уж «офисный клерк», каким он меня представил. Пусть Хёнджин считает его жертвой, пусть думает, что он легко отделался, но Ким Сынмин теперь твердо знал одно: эта ночь не закончится, пока он не вернет свое, чего бы ему это ни стоило, и Хван Хёнджин еще пожалеет, что решил перейти дорогу именно ему.​