girls like girls

Соня вынимает ключи из зажигания, — Алекс, садись вперед. Я поеду сзади с Коули. Она выходит из машины и открывает заднюю дверь, жестом подзывая меня к себе. Я подхожу, пока она снова не начала на меня наезжать, потому что не уверена, что мне должно нравиться то, как у меня сводит живот. Властная. Так вот какая она на самом деле? Я бы отдал эту этикетку СиДжей до того, как Соня начала на меня злиться. Теперь я думаю: неужели меня чуть не сбила летняя версия столика для крутых ребят? Что я здесь делаю? Надо просто сказать ей, что мне пора. Именно это я и собираюсь сделать. Как только я обойду фургон, я скажу: «Я только что вспомнила, мне нужно кое-куда». Не психуй и просто... уйди, пока все не стало еще хуже. Я здесь никому не нужна, кроме нее. Почему, когда она мне улыбается, у меня подкашиваются ноги? — Здесь много места, — говорит она, наклоняется и берет спицы, а я словно пытаюсь запомнить ее, впитываю каждую деталь. Эти ее ногти цвета барвинка, не совсем фиолетовые, не совсем синие: вопросительный цвет для вопросительной девушки. — Осторожно, — предупреждаю я, когда колесо начинает вращаться. — Я сама. — она поднимает переднюю часть моего желтого велосипеда, а я хватаюсь за заднее колесо и подтягиваю его. — Быстрее! — кричит Трентон из кабины. — Я бы и сама доехала, — говорю я, когда она ставит заднюю часть. Она смеется. — Ты была на озере? Качаю головой. — Я только что переехала сюда. — Ну, теперь понятно, почему я тебя раньше не видела. — говорит она. — В любом случае до озера ехать на велосипеде около получаса. Там слишком жарко для этого дерьма. Поехали. Соня забирается на заднее сиденье, я следую за ней, и в нос мне ударяет затхлый запах марихуаны и кукурузных чипсов. СиДжей сидит в среднем капитанском кресле, а мальчики — впереди. Она оборачивается, чтобы поговорить с нами, пока мы пристегиваемся. — Так, Коули, ты только что переехала сюда? Соня небрежно отмахивается. — Это уже не новость. Коули мне уже все рассказала. СиДжец закатывает глаза. — Я просто задала вопрос! Где ты жила раньше? — В Сан-Диего. — Настоящий город. — Соня завистливо вздыхает. — Это не Лос-Анджелес и не Нью-Йорк, — усмехается СиДжей. — Определённо нет, — говорю я, и она удивлённо смотрит на меня, не веря, что я с ней согласилась. — Ты скучаешь по нему? — спрашивает Соня. Стандартный ответ — нет. Но правда гораздо сложнее. — Это наверняка что-то другое, — наконец говорю я. Но она словно читает мои мысли, потому что придвигается чуть ближе и гладит меня по ноге. От этого прикосновения у меня пересыхает во рту. — Мы сделаем все, чтобы ты чувствовала себя как дома, — говорит она. — тебе повезло, что ты нас нашла. — Повезло, что меня чуть не сбили? — сухо спрашиваю я. — Эй! Я делаю тебе одолжение, перевозя тебя и твой грязный велосипед в своем фургоне, — кричит Трентон из кабины. У меня внутри все переворачивается: я и не подозревала, что он слышит нас в кузове. Я поднимаю глаза и вижу, что он смотрит на меня в зеркало заднего вида. У него калейдоскопические глаза — не в том смысле, как у битлов, а в том, что они кажутся понимающими, но в то же время хитрыми и блестящими, в них горит лихорадка, которая вот-вот вырвется наружу. — Просто не обращай на него внимания, пожалуйста, умоляю тебя, — говорит мне Алекс, сложив руки. — Надо бы высадить вас всех на обочине, — бормочет Трентон. — Ещё раз меня бросишь, и я сделаю так, что ты сам окажешься на обочине, — огрызается СиДжей. Мне приходится пригнуться, чтобы не закашляться, — я чуть не задохнулась от смеха. Мировые секс-символы явно не в восторге от таких девушек, как я, и этот секс-символ не давал мне повода думать иначе, но иногда стервозный юмор универсален. — Ты ему скажи, СиДжей. — Соня откидывается на спинку сиденья и потягивается. Ее пальцы лежат на спинке моего сиденья, накрашенные ногти резко выделяются на фоне выцветшего бордового плюша. — Соня, не начинай эту чушь про женскую силу, — говорит Трентон, заезжая на парковку, окруженную, как вы догадались, снова соснами. Есть ли в этом городе другие деревья? Она не отвечает. Ее пальцы барабанят по сиденью, выдавая нарастающее раздражение. Когда мальчики выходят из машины, я думаю о том, не болит ли у нее язык от того, что она так сильно сдерживается. — Давай, Соня, нам нужно найти Брук, — настаивает СиДжей, когда мы выходим из фургона. — Иди вперед, — говорю я ей, когда она колеблется, и СиДжей раздраженно вздыхает, — Мне просто нужно запереть свой велосипед. СиДжей смеется. — Никто не украдет эту рухлядь. — СиДжей. — Соня качает головой. — О боже, — с отвращением произносит СиДжей. Я пристально смотрю на тротуар. — Давай. Твои друзья ждут, Соня. Она хватает Соню за руку и тянет ее к тропинке, ведущей сквозь деревья. Я возвращаюсь к минивэну, открываю заднюю дверь и достаю свой велосипед. Неважно, смотрит ли она на меня. Неважно. Я пристегиваю велосипед к одному из фонарных столбов и иду за ними через лес. Под кронами сосен становится темнее, пока тропинка не выводит нас на поляну. Я сразу же замечаю её, хотя она уже спустилась к берегу. Она далеко от меня, но я бы нашла её, даже если бы она была на другом берегу озера. Она смеется над чем-то, что говорит СиДжей, запрокидывает голову, и солнце освещает её, как в каком-нибудь фильме про лагерь из 80-х. Она здесь к месту: парни резвятся в воде, девушки в бикини загорают на полотенцах, расстеленных на каменистом берегу, потрескивает костер, на одном из столиков для пикника стоят лотки с дымящимися пивными банками. Я здесь не на своем месте. Совсем не на своем. Боже мой, зачем я сюда пришла? Она даже не дождалась меня. Мне лучше уйти. — Эй, Коули! Черт. Я смотрю направо. Алекс машет мне рукой со своего места за столом рядом с холодильниками. По крайней мере, у него на коленях стоит открытая жестянка с самокрутками и травкой. Может, я справлюсь, если буду под кайфом. Я не могу сейчас сбежать, поэтому присоединяюсь к нему. В Алексе нет того лоска, как у Трентона, и я задаюсь вопросом, какое место он занимает во всей этой компании. Любая компания друзей похожа на качели: всегда есть кто-то, кто пытается всех уравновесить. Когда я сажусь рядом с Алексом и он улыбается, приветливый и красивый — наверняка девушки вздыхают по его темным волосам, — я думаю, не он ли всё уравновешивает. Я стараюсь не слишком явно оглядываться через плечо. Всего один быстрый взгляд. Но Соня даже не смотрит в нашу сторону. Она пинает полосатый мяч, целясь в одну из своих подруг — наверное, в ту самую Брук, о которой они говорили в игровом зале. Как будто меня вообще не существует. — Я думал, ты заблудилась в лесу, — говорит Алекс. — Тропинка была довольно хорошо видна, — говорю я, немного поворачиваясь на столе для пикника, чтобы не смотреть через плечо на кромку воды. На неё. — Просто будь начеку. Здесь водятся медведи, — его глаза блестят, когда он поддразнивает меня, позволяя мне поучаствовать в шутке. Поэтому я подыгрываю. — О да, я отбилась от трех из них по дороге сюда. Голыми руками. Он смеется над неудачным каламбуром. Краем глаза я вижу, как Соня пинает мяч в воду, снимает футболку и прыгает в воду. Белая рябь от её всплеска сияет на фоне красного бикини. У меня сводит живот, когда она исчезает под водой, а когда выныривает, то переливается, как русалка. А потом мне приходится отвести взгляд, потому что, если я этого не сделаю, я стану такой же красной, как её купальник. — Ты живешь в городе? — спрашивает Алекс. — Да. — Тогда тебя не тронут медведи. В глуши нужно быть осторожнее; моей бывшей приходится запирать свой мусор. — Не буду врать, звучит устрашающе. В Сан-Диего моими главными врагами были крысы и тараканы. — Подожди, пока не увидишь лесных многоножек. — Фу! — я вздрагиваю от этой мысли. — Меня пугают все эти маленькие ножки. — Я полностью согласен. — он высыпает измельченные травы из банки в сложенную бумагу, сворачивая её легкими, отработанными движениями и протягивает мне. — Я чувствую, что я у тебя в долгу, учитывая, что мы тебя чуть не переехали. — Я полностью согласна с этой логикой, — говорю я, беру косяк и засовываю его в карман. — Спасибо. — Конечно. Дай знать, если тебе понадобится помощь. Только травка. С остальным я не связываюсь. — Круто. Я больше ни с чем не связываюсь. — Прямолинейная, да? Я смеюсь. В нём есть что-то располагающее. Краем глаза я вижу, как Соня выжимает воду из волос на берегу озера, болтая с СиДжей, смеясь над чем-то, что та говорит, и активно жестикулируя в ответ, пока та заливается смехом. Соня обнимает СиДжей за шею, преувеличенно страстно целует её в макушку и отстраняется, притворяясь, что падает в обморок. СиДжей подхватывает её, прежде чем она снова падает в воду. Какая же она театралка. Я хочу знать о ней всё. — Я очень надеюсь, что мы не слишком напугали тебя на парковке, — искренне говорит Алекс. — Трентон... Клянусь богом, стоит произнести его имя, как он тут же появляется, а за ним ещё трое мальчишек. Трентон трясёт мокрыми волосами перед Алексом, как собачонка. Вода разлетается во все стороны, и Алекс вскрикивает, бросаясь на свою установку. — Какого черта, Трентон! Мои бумаги! Трентон только смеётся. — Ты плаваешь? — Трентон мотает всё ещё мокрой головой в сторону озера. — Неет, — говорю я, слегка растягивая «е», в надежде, что он поймет намек. Но он не понимает. Совсем. — Что не так? — спрашивает он. — Не хочешь промокнуть? От его намёка у меня внутри всё сжимается. — Господи, Трентон, — рычит Алекс. Но Трентон лишь усмехается. — Не волнуйся, я могу тебе помочь. Не успеваю я и рта раскрыть, как он пригибается и просто набрасывается на меня. Он выше меня как минимум на 30 сантиметров и хватает меня, как мешок муки, перекидывая через плечо. Черт возьми, я ненавижу таких, как он. Парни считают забавным хватать тебя, когда вздумается. Они думают, что это весело, когда ты извиваешься и пытаешься вырваться; они думают, что это повод хватать тебя за те места, за которые не нужно. Чёртовы парни. Нельзя хватать любую часть тела человека, если он этого не хочет. Это не так уж сложно понять. — Не мог бы ты меня отпустить? На мне нет купальника, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие, потому что этот парень из тех, кто смеётся, а не паникует, когда чуть не сбивает тебя. Он хочет, чтобы я разозлилась. И я злюсь. Но я изо всех сил стараюсь не поддаваться на его уловки. Мои волосы развеваются на ветру, пока Трентон, истерически хохоча, бежит к пляжу, крепко держа меня за руку. Кровь приливает к моему лицу, и я всерьез подумываю о том, чтобы врезать ему в отместку. Но он уже плюхается в воду, и мои волосы захлёстывают его по плечам. А рыбы на самом деле не кусаются, верно? Я просто выдумала это. Это Орегон, а не Австралия, где все хотят тебя убить. Он раскачивается, кружась в воде, и перед глазами у меня пляшут чёрные пятна — от внезапного прилива крови к голове и кружения в глазах у меня так кружится голова, что я едва могу сопротивляться. Я дёргаюсь, пытаясь встать, и от моего движения он спотыкается, а потом разворачивается, и мы оба с грохотом падаем в воду. Вода мутная, совсем не такая, как в бассейне, но от неожиданности я перестаю чувствовать головокружение. К тому времени, как я с трудом поднимаюсь на ноги, я уже почти всё ненавижу, особенно когда вижу Соню по щиколотку в воде. Её волосы зачёсаны назад, она смотрит на меня, и, когда наши взгляды встречаются, у меня в голове проносится самая абсурдная мысль: "Ты что, пришла сюда за мной"? — Что с тобой, черт возьми, не так? — негодует Трентон, нависнув надо мной и закрыв собой Соню. Он брызгает в меня водой из своих больших мясистых рук. — Я просто играл! Я не собирался тебя бросать! В конце концов я сдаюсь и показываю ему средний палец. Он не заслуживает ни одного слова. Никто из них не заслуживает. Я вылезаю из воды и прохожу мимо всех, кто на меня смотрит, к своему велосипеду. К черту всё это и всех их. К черту Кертиса и его чушь про «заведи друзей». Каких друзей? С чего бы мне хотеть дружить с этими людьми, кроме того, что «они здесь живут»? Какая ужасная причина для дружбы — близость. Это место никогда не станет моим домом. А теперь меня ждет куча неприятностей в школе из-за того, что я не хихикала, когда какой-то парень схватил меня и швырнул в воду, как пещерный человек. — Эй, подожди! Я продолжаю идти, хотя это её голос. Краем глаза я вижу её, пока иду через парковку. Она натягивает полосатую рубашку поверх купальника, но не останавливается, чтобы застегнуть её, и я пытаюсь сосредоточиться на том, как красные ленты её купальника завязаны на шее, а не где-то ещё. — С тобой все в порядке? Я подхожу к велосипеду и хватаюсь за руль. Каждый раз, когда я делаю шаг, мои ботинки хлюпают от воды и, надеюсь, от грязи, а не от этих мерзких водорослей. — Трентон иногда бывает придурком, — говорит она со смущённой улыбкой, от которой у меня сводит желудок. — Но, клянусь, он хороший парень. Я знаю его целую вечность. — Я уверена, что он хороший парень, — говорю я, и сарказм сочится из моих слов быстрее, чем вода из моих волос. — Эй, — она хмурится, сдвинув брови. — Не злись на меня, — говорит она. — Я специально пришла, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. — Отсюда и до самого конца. То есть по тропинке, через парковку и до дороги? Какая-то часть меня хочет надавить. Посмотреть, насколько глубоким может быть её хмурый взгляд, потому что она не из тех, кто способен на такое, и когда она хмурится, это скорее мило, чем сердито. В этом нет ничего серьёзного. Но в этот раз — с меня хватит. Волосы мокрые, и слава богу, что сегодня утром я надела серую майку, а не белую, иначе Трентон, наверное, настоял бы, чтобы я осталась. — Послушай, я не знаю ни тебя, ни твоих друзей. Я вообще никого здесь не знаю. А потом ты просто… — я закрываю рот. Боже, как же я устала. Промокла, устала и всё. — То, что он сделал, — это полный бред. И то, что он не остановился, — это тоже полный бред. Она закатывает глаза. — Ты же поехала с нами на озеро. — Ты сама меня позвала! — огрызаюсь я. — Я вас совсем не знаю. И начинаю сомневаться, хочу ли я вообще с вами общаться. Этот парень — придурок. Ее лицо внезапно разглаживается. Она больше не хмурится. — Послушай, я не знаю, что там произошло между тобой и Трентоном, но я ничего не сделала, только пришла узнать, всё ли с тобой в порядке. — Почему ты не попыталась его остановить? Она снова хмурится, но через секунду выражение ее лица меняется, как будто в видео произошел сбой. Это происходит так быстро, что я почти думаю, будто мне показалось, но потом она говорит, на этот раз тише, — Я не знала, как... Она как бензин в костре, который горит уже несколько месяцев. — То есть ты просто делаешь всё, что он хочет? — Что? Нет! — перебивает она меня. — До тех пор, пока ты в этом участвуешь. Всегда нужно быть в центре внимания, даже когда твой хороший парень ведет себя как придурок. — Ого, — говорит она. — Жёстко. И неправдиво. — Тогда что это было там, на озере? — я показываю рукой на озеро, сверля ее взглядом. Она пригласила меня сюда, всю дорогу болтала со мной, а потом бросила, как будто я недостаточно крута, чтобы её заинтересовать. Это не должно было так сильно и быстро ранить. Но ранило. — Я… — она больше не пытается скрыть хмурый взгляд. Я ее либо разозлила, либо поставила в тупик. Я не знаю, что именно, но сейчас мне всё равно. — У меня нет сил на тех, кто ищет оправдания, — говорю я, пытаясь напустить на себя бравады, но ненавижу себя за то, что голос звучит немного жалко, и ухожу. По крайней мере, я выгляжу крутой, но сердце бешено колотится, а потом, кажется, выпрыгивает из груди, когда она кричит: — Да кем ты себя возомнила, черт возьми? Она идет за мной. Такого ощущения у меня ещё не было, потому что, когда за тобой идет парень, это пугает, а не будоражит. Но это… Как будто я могу сосчитать каждый удар крови в своих венах. — У тебя нет никакого права судить меня, — бушует она позади меня, пока я продолжаю идти. У меня кружится голова от жара её слов, я не могу убежать от неё, потому что тогда бы она узнала. Узнала бы что, Коули? Даже я не знаю. — Типа, какого хрена? Кем ты себя возомнила? Ты просто какая-то... злая, сварливая сука! — на последнем слове она хватает меня за плечо и разворачивает. Как будто весь жар прилил к моему лицу и вот-вот хлынет из глаз слезами. Я не могу ни бежать, ни дышать, и на самом деле всё, что я могу сделать, это спрятать лицо в ладонях, что унизительно. — Эй. — её голос снова меняется, становясь мягким, как и раньше. — Эй, всё хорошо? Сколько раз она спрашивала меня об этом сегодня? Я когда-нибудь отвечала ей честно? Она обнимает меня, прежде чем я успеваю подумать о возможных последствиях, и внезапно всё становится теплым. Не жарким. Теплым. Как будто погружаешься в ванну идеальной температуры. — Мне так жаль, что я это сказала, — говорит Соня прямо мне в ухо, и я даже не подозревала, что человек может так дрожать. Дрожь пробегает по моему позвоночнику и ногам, кружится в пальцах. С каких это пор пальцы моих ног что-то чувствуют, если только я на них что-то не роняю? — Дело не в том… дело не в том, что ты сказала… просто… — у меня заканчиваются слова, а её руки сжимают мою талию. — Мы можем начать сначала? — снова спрашивает она прямо мне в ухо, и я думаю, что именно так я и умру. Просто рассыплюсь на куски прямо здесь, на дороге. Но потом она отстраняется, и теперь мы достаточно близко, чтобы я могла разглядеть её глаза, карие с золотистым отливом в свете, падающем на дорогу. Она отходит от меня, и позже я буду думать о том, как её пальцы часами задерживаются на внешней стороне моих локтей. Она улыбается, склонив голову набок. — Ты должна дать мне шанс исправиться. Я просто… глупая. Честно. Я делаю ужасные вещи. Спроси у кого угодно. — У меня все хорошо, — говорю я. — а у тебя нет. — В смысле? — Ты не дура. Ты можешь очень хорошо притворяться. Но именно так поступают умные девушки, когда хотят, чтобы им всё сошло с рук. А тебе, похоже, многое сходит с рук. От моих слов её улыбка становится шире с правой стороны, чем с левой. В ней появляется что-то не слащавое, а искреннее. — Значит, ты умная девочка, Коули? — Я думала, мы это уже обсудили, — парирую я. — даже хороший парень Трентон считает меня умной. К его большому сожалению. Она вздыхает, и это должно было бы прозвучать как смех, но ей не хочется, чтобы это было так. Я испытываю легкий трепет: я держу её в напряжении. — Ты такая серьёзная, — говорит она, хотя я только что пошутила. Но я поставила её на место. Я начинаю понимать, что никто так не делает. — Серьёзная, да? — Очень напряженная, — говорит она, выпячивая нижнюю губу в притворстве, и хмурится, подражая мне. Я поднимаю бровь. — Это не плохо! — поспешно говорит она. — Это другое. Все здесь… просто… все знают всех, понимаешь? — На самом деле нет. — Оу. Хм, — говорит она так, будто эта мысль кажется ей странной. — ты мне совсем не помогаешь. — Я и не думала, что должна. Она смеется. — Ну! Я хочу рассмешить тебя. — Можешь начать с того, чтобы быть смешной. Она ахает и прижимает руки к груди, как будто я ее ранила. — Ты могла бы для начала успокоиться! И это наконец заставляет меня рассмеяться, потому что эта девушка — полная противоположность спокойствию. — Ха! Вот видишь! Мои театральные навыки хоть на что-то сгодились. — Я смеялась не над твоими притворными обмороками, — говорю я ей, снова смеясь. — Тогда над чем же? Я ухмыляюсь и молчу. Она очаровательна в своем нетерпении, она буквально дрожит от него, от того, что ей постоянно что-то запрещают. — Ты привыкла добиваться своего, — думаю я, пока она прикусывает губу, а потом целую секунду ничего не думаю из-за этой мягкой ямочки, о которой она беспокоится, а потом: — Нет. Серьезно! Расскажи мне! — она бросается ко мне, когда я толкаю велосипед вперед. — Ты правда не выносишь тишину, да? — спрашиваю я её. — Даже когда кто-то с тобой прощается. — А я-то пыталась тебя подбодрить, — надувает губки Соня. — Мне кажется, ты больше боишься, что не понравишься мне, нежели переживаешь за то, насколько я счастлива, — говорю я ей. — и это забавно, потому что я никогда не говорила, что ты мне не нравишься. Я просто сказала правду о твоем парне. — Он не мой… — возмущение вырывается у нее с жаром и быстротой, она втягивает воздух и выдыхает все слова разом. — Да какая разница, — обрываю я ее. Отчасти потому, что мне невыносимо слушать объяснения. — ты защищаешь такого парня, как Трентон, только если совершила ошибку и много с ним целовалась. — при этой мысли мои пальцы сжимаются на ручках велосипеда. — Мне правда пора. Я живу на Клиффс-Эдж-драйв. Кертис — то есть мой отец — будет ждать меня. Я знаю, что она заметила мою оплошность, потому что она наклоняет голову, как будто запоминает информацию на будущее. — Ну ладно, наверное, ты можешь идти, — говорит она, как будто у нее есть право голоса. Вот же принцесса. — Но ты должна дать мне свой номер, чтобы мы могли снова потусить. Я копаюсь в промокшем кармане в поисках телефона-раскладушки и протягиваю его ей, пока вода стекает с него на асфальт. — Мой телефон вроде как сдох. Она морщится. — А как насчет ручки? — Ручки? — Да. Знаешь, такого пишущего инструмента? Чем писали в древности, до появления мобильных телефонов и компьютеров? — Похоже на то, что у меня есть ручка? — я показываю на свою мокрую одежду. — Честно говоря, Коули, я не привыкла делать всю работу сама, но так как ты меня заставляешь, — вздыхает она, но все же достает ручку из заднего кармана шорт, словно положила её туда специально для этого момента. — Руку! — Что? Она закатывает глаза, а затем хватает меня за руку; её пальцы обхватывают моё запястье, как будто это ничего не значит. Но ведь это так, не правда ли? Её прикосновение — это толчок, от которого всё внутри меня оживает, как будто наступила весна, а я всё это время спала в пещере отрицания, вход в которую преграждал валун скорби. Она прижимает маркер к моей руке, и у меня по коже бегут мурашки, пока она аккуратно и медленно выводит своё имя и айди в AIM. Моя рука всего в нескольких сантиметрах от её живота, где задралась рубашка, и если она не уберёт руку, я покраснею до корней волос. — Ну вот и всё! Позвони мне из дома. Мы будем вести переговоры по старинке. Я смотрю на цифры, пытаясь унять боль в груди и одновременно понять, что происходит. — Могла бы просто написать мне на бумаге. — это мой голос? Такой хриплый? Вот что она со мной сделала — всего несколько широких улыбок, пара минут препирательств и надпись на моей руке, словно это всё моё сердце? На этот раз она запрокидывает голову, когда смеется. — Мдаа, дорогая. Это называется романтика! — щебечет она, и это слово кружится у меня в голове, пока она посылает мне воздушный поцелуй и убегает обратно к озеру. Я иду по дороге, и внутри меня бурлит радость. Но мысль о том, что мне предстоит вернуться домой и встретиться с Кертисом, со всеми этими коробками и напоминаниями о прошлой жизни, гасит эту радость. — Эй, Коули! — кричит она мне с дороги. Меня словно заливает солнечный свет. Как будто она знала, что мне нужен ещё один стимул. Ещё один повод повернуться к ней. — Ты что-то забыла? Она качает головой, подпрыгивая на носочках. — Обещаешь, что позвонишь? Я обхватываю пальцами цифры, драгоценные чёрточки на моей коже. То счастливое предвкушение возвращается, и кажется, что оно никогда меня не покинет, так сильно оно во мне. — Обещаю! — кричу я в ответ. Моё обещание эхом разносится среди деревьев. И только когда последнее эхо стихает, она поворачивается и уходит.