girls like girls

— Соня, шевелись! — кричу я. Она огрызается в ответ, — Не указывай мне, что делать! И я сталкиваюсь с ней, сталкиваю с рельсов и скатываюсь с насыпи в густую траву, растущую вокруг деревьев. Она сидит надо мной, её волосы развеваются на ветру, когда поезд проносится мимо нас, издавая свистящий звук, наполняющий мои уши и мои чувства. Её глаза широко раскрыты. Лязг и поднимающаяся пыль вокруг нас должны были бы вызвать хаос, но я вижу только её, и всё, что я чувствую, — это биение её сердца напротив моего. Это самое странное ощущение: моё сердцебиение замедляется, чтобы сравняться с её, наше дыхание повторяется. Я протягиваю руку и заправляю прядь волос ей за ухо. Она не отстраняется. Она не вздрагивает. Она наклоняется навстречу моему прикосновению, и я провожу ладонью по её щеке. Её глаза закрываются, и когда её рука накрывает мою, я словно понимаю, что такое облегчение, наконец-то, после того, что казалось вечностью. Так и должно быть. Гудок начинает затихать, поезд исчезает за поворотом, а я всё ещё лежу там, укрытая её телом, держа её за руку, и моё сердце бьётся в моём теле, хотя оно принадлежит ей. Она приподнимается, совсем чуть-чуть, освобождая меня от своего веса, когда я не хочу быть свободной, и я следую за ней, повторяя её движения. Мы лежим в высокой траве, бок о бок, наши ноги всё ещё переплетены. Она больше не отталкивает меня. — Ты в порядке? — спрашивает она. Я киваю. — Я должна была быть внимательнее. Прости. — Всё хорошо. Вряд ли кто-то по-настоящему будет скучать по мне, если меня раздавит поезд, — она качает головой, как будто это невозможно, что меня подбадривает. Но потом она говорит: — Твой папа... — Мы говорили об этом, — перебиваю я её, — он не совсем... — Я думала, твой папа был милым, — говорит она, почти сбитая с толку. — Да? — Когда я подвезла тебя утром после вечеринки? Твой папа готовил блинчики. Он был милым. — Наверное. — Он пытается стать лучшим отцом? — спрашивает Соня, и её глаза становятся большими и задумчивыми, — Это то, чего ты заслуживаешь, Коули. Я говорю себе, что она пьяна и находится под кайфом от адреналина. Вот почему она так вспылила, когда я в прошлый раз дала ей понять, что на самом деле не хочу сюда приходить. — А как же твоя мама? — я замираю, и её тело напрягается в моем, но не отодвигается. Вместо этого она придвигается ближе, как будто знает, что скоро ей придется быть единственной, кто поддержит меня, — Ты никогда не упоминаешь о ней. — Она ушла, — говорю я, потому что до сих пор не нашла подходящего способа сказать это. Вы никогда не задумываетесь о таких вещах, пока не возникнет необходимость. Вы даже не представляете, сколько может возникнуть вопросов, на которые вам внезапно придется изменить свои ответы, — я имею в виду.. Она умерла, — пальцы Сони сжимают мою руку, нежно поглаживая её, пока мы смотрим друг на друга в удлиняющихся тенях деревьев. Мы дышим вместе, наши тела поднимаются и опускаются в одном ритме, как будто у нас одно сердце, даже если это всего лишь один вдох. — Это был несчастный случай или... — Соня замолкает, — Могу я хотя бы спросить… Я сожалею. Я не… Я не очень хорошо разбираюсь в этом. Но ты можешь поговорить со мной. Я могу попробовать. Я хочу попробовать. Я хочу быть хорошей для тебя, — она как будто смотрит сквозь меня, предлагая именно то, что мне нужно. Только так я могу сказать это вслух. — Моя мама покончила с собой, — тишина. Я бы хотела, чтобы мои слова слетели с моих губ в воду, чтобы течение унесло их в реку или океан, чтобы они стали частью этого огромного мрамора. Маме нравилось называть так землю. Они передали мне её прах, и я знаю, что ей было бы неприятно просто лежать в урне; она бы хотела жить, расти и быть красивой. Но мне невыносимо даже смотреть на урну, не говоря уже о том, чтобы открывать её. Иногда я бываю таким гребаным неудачником. — Коули, мне так жаль, — я киваю, потому что я часто это слышала. Что еще ты можешь сказать на самом деле? — Она не была... ей было действительно грустно. У нее были периоды депрессии. Она то поднималась, то опускалась, но всегда выходила из этого состояния. А потом, — я снова замолкаю, уставившись на свои руки. Её тяжесть на мне, такая теплая и знакомая, поддерживает меня. Потому что мне нужно поговорить об этом, не так ли? — Я не думаю, что она пыталась. Я думаю... она просто пыталась заглушить боль, и она взяла на себя слишком много, и я... — я глубоко вздохнула, — Я пропустила свой первый автобус, — говорю я наконец, — обычно я садилась на него в два пятнадцать, но я пропустила его, и мне пришлось ехать в два тридцать, и с тех пор каждый день я думала... если бы я просто села на поезд в два пятнадцать, как предполагалось, может быть, я нашла бы её вовремя.... Слёзы текут по моим щекам, но я даже не могу заставить себя стереть их, измученная тем, что наконец сказала то, что крутилось в неспокойных водах моего разума. Но потом я понимаю, что в этом нет необходимости. Потому что она протягивает ко мне руку. Она обхватывает мое лицо ладонями, как я обхватывала её, и вытирает большим пальцем каждую слезинку, словно она драгоценна. Как и я. — О, Коули, нет.. — я никогда раньше не знала нежности, пока она не прижалась ко мне, размазывая влагу по моей щеке, не унесла мои слезы по своей коже, — Ты сделала всё, что могла. Если бы тебе пришлось её найти — о Боже, мне так жаль. Её лоб прижимается к моему виску, и я чувствую, как по моей щеке стекают слезы, которые не принадлежат мне. Наши слезы смешиваются, наши лбы соприкасаются, и здесь, в нашей боли, мы становимся единым целым. Меня нет. Её нет. Есть только мы. — Я не могу поверить, что ты пережила, — шепчет Соня мне в щёку, — Ты знаешь, какая ты потрясающая? Её руки обхватывают мою шею сзади, её большой палец поглаживает основание моего черепа взад и вперед, посылая дрожь эмоций по моему позвоночнику. Я не могу остановить звук, который застревает у меня в горле, это сдавленное рыдание, которое вырывается из меня. Она словно выплескивает всё, что я сдерживала, своими прикосновениями, словами и уверенностью. Я — встряхнутая бутылка шампанского, взрывающаяся повсюду. — Я знаю, что причина, по которой ты оказалась в этом городе, трагична, и мне так жаль твою маму, — шепчет Соня. — но я действительно рада, что ты здесь, со мной. Что я узнала тебя поближе. Что ты доверяешь мне достаточно, чтобы рассказать. Я отстраняюсь, моё неконтролируемое дыхание обдувает её кожу, когда мои глаза встречаются с её. Она улыбается, её рука скользит от моего затылка к волосам, чтобы заправить их за левое ухо, как я это делала для неё ранее. Но она не опускает руку. Она просто остается там, её пальцы поглаживают линию моего подбородка. Я дрожу. Никто никогда раньше не прикасался ко мне там, и мои бедра сжимаются, когда её прикосновение смягчается, но всё ещё не разжимается. — Эй, — говорит Соня. — Оливковый сок. (eng. "Olive juice") Я хмурюсь, — Я- — Ах-люблю-сок. ("oh-love-juice", like I love u) — Повторяет она, замедляясь. Я тебя люблю. Мой смех скрывается за влажным всхлипыванием. — Боже мой. Ты полная дурочка. — Вовсе нет! — Ты такая и есть. Ты пытаешься это скрыть. Но я это вижу. — я ловлю её за руки, когда она пытается отстраниться, притворно сердясь и надувая губы, — Я вижу тебя. — говорю я, её запястья оказываются в моих ладонях, и она наклоняется ко мне всем телом, словно это то, чему мы должны принадлежать, — И оливковый сок тоже, — шепчу я, потому что это подходящий момент для шепота. Этот момент стоит запомнить. Это самая нежная кожа на её теле, которую я знаю до сих пор — внутренняя сторона ее запястий, тонкие вены и бугорки костей. У неё перехватывает дыхание, когда она наклоняется ко мне, её глаза блуждают, но не закрываются, устремлённые на мои губы. Я вижу её. Девушку, которую она пытается спрятать. Девушку, которая смотрит на мои губы так, словно хочет поглотить меня. — Я никогда не встречала никого, похожего на тебя, — говорит она, и мы погружаемся в тишину, которую создали в этом нашем маленьком пузыре. Я больше не слышу даже журчания воды. Если бы приближался поезд, а я была привязана к рельсам, я бы не услышала этого вопля. Я бы точно погибла. Но, чёрт возьми, что это за способ умереть - в её объятиях, её губы всего в нескольких дюймах от меня. Единственное, что могло бы быть лучше, — это то, о чем я до сих пор не могу осмелиться подумать. Мы на грани, как и во все предыдущие разы, но она каждый раз отступает. И если я продолжу, я могу проиграть. Я могу потерпеть крах. Или я могла бы остаться здесь навсегда, глядя в её глаза. Кто двигается — она или я? Я не знаю. Я думаю, что это касается нас обеих. В этот момент мы с ней — одно сердце, одно дыхание, один пульс. Наши губы соприкасаются. Просто соприкасаются. Едва касаясь, затем отступая, а потом снова возвращаясь. Мои губы скользят по её губам, как камешек по тихому пруду, а потом она издает такой звук, что он отдается глубоко в моем животе, за несколько секунд до того, как её язык касается моего, а потом... Ох, потом. Переплетенные пальцы и ноги. Её бедро скользит между моими, как той ночью в постели, как будто это было почти знакомо и так необходимо. Мои пальцы зарываются в её волосы, прежде чем её пальцы делают то же самое с моими, и, о, в то же время, это так странно и чудесно, отражая друг друга. Её рука скользит по моей ключице — ниже, ниже, она вздыхает, и мои пальцы повторяют её движения. Это отдается во мне, кружит голову, как запах её пионового шампуня и головокружительный жар её губ. Эти три коротких слова, лишённые словесной игры. Правда о них бьется в моей груди, как барабан, когда мы целуемся, и целуемся, и целуемся.. Оливковый сок. Оливковый сок. Я тебя люблю.