Аритмия

Субботнее утро Сеул встретил густым, серым туманом, который лениво наползал со стороны реки Ханган, скрывая верхушки столичных небоскребов. Чимин проснулся рано. Он резко открыл глаза, чувствуя, как в висках глухо и настойчиво бьет пульс — последствия выпитого накануне алкоголя и ночного стресса. Вчера после той хлёсткой, леденящей стычки в полутёмном коридоре клуба Чимин вернулся в VIP-ложу. Он заставил себя просидеть с компанией ещё минут двадцать, делая вид, что ничего не произошло, спокойно пригубливая вино и поддерживая ленивую беседу Юнги и Сокджина. Но внутри него всё горело. Пак сослался на внезапную головную боль и усталость, вызвал такси и уехал домой, оставив Джина под надёжным и весьма заинтересованным присмотром Намджуна. Сейчас, сидя на краю своей постели в пустой спальне, Чимин до боли в пальцах сжимал одеяло. Его злило. Злило так, что внутри всё буквально переворачивалось от глухого, удушающего бешенства. И злился он вовсе не на наглость Чон Чонгука, перешедшего все границы разумного. Его бесила собственная омежья природа. Чимин впервые в жизни столкнулся с тем, как его омега — обычно холодный, запертый под сотней замков строгого профессионализма и гордости — отреагировал на чужой запах. Когда Чонгук прижал его к каменной стене, окутывая волнами горького шоколада, Чимин отчетливо уловил шлейф свежего, грязного секса и феромоны других омег, исходившие от куртки и рук студента. И в эту самую секунду его собственный омега внутри не просто возмутился. Он... уязвленно, ревниво заскулил. Чисто животный, первобытный инстинкт омеги взбунтовался от того, что сильный, невероятно притягательный альфа, который посмел коснуться его, пропитан чужим запахом смазки. — Блять, — процедил Чимин сквозь зубы, резко поднимаясь с кровати и запуская пальцы в растрепанные платиновые волосы. Серебряные кольца в его ушах тихо звякнули. — Это просто гормоны. Он сопляк. Обычный заносчивый мальчишка. Чимин подошел к панорамному окну, глядя на тонущий в тумане Сеул. Ему было противно от самого себя. Он годами доказывал всему медицинскому сообществу Кореи, что его омежья суть никак не влияет на его разум и хладнокровие хирурга. Но стоило Чон Чонгуку — наглому третьекурснику — подойти слишком близко, как безупречная ментальная броня профессора Пака дала глубокую трещину. Чимин сжал кулаки, и в его карих глазах снова вспыхнул тот самый ледяной, хирургический огонь. Слабость нужно было искоренять незамедлительно. И дело было не в том, что он не хотел семьи или детей, нет конечно хотел. Но сейчас его жизнь была в полном бардаке. Чимин развернулся и направился на кухню, чтобы сварить самый крепкий черный кофе. До понедельника оставалось два дня. Чимин сделал первый глоток обжигающего, горького черного кофе, надеясь, что плотный аромат зерен окончательно перебьет въевшиеся в память ночные воспоминания. Он стоял у безупречно чистой кварцевой столешницы своей кухни, кутаясь в теплый домашний кардиган. Снаружи туман продолжал плотным саваном укутывать Сеул, создавая обманчивое ощущение покоя. Экран лежащего рядом смартфона коротко моргнул, и по глянцевому стеклу побежала строчка уведомления от неизвестного номера. Чимин лениво потянулся к телефону, ожидая увидеть очередную рассылку от мебельных магазинов или сообщение от Сокджина. Он разблокировал экран, скользнул взглядом по тексту, и в ту же секунду его пальцы судорожно сжались на корпусе смартфона, едва не раздавив тонкий пластик. «Профессор Пак, я почистил зубы. До встречи в понедельник». Горячий кофе внутри Чимина словно превратился в жидкий азот. Лицо омеги мгновенно побледнело, а карие глаза опасно сузились. В пустой тишине квартиры было отчетливо слышно, как прерывисто и тяжело задышал профессор. Эта строчка, написанная с абсолютной, запредельной наглостью, била наотмашь по его уязвленной гордости. Чон Чонгук не просто проигнорировал его ледяную тираду в коридоре — этот несносный альфа превратил всё в изощренную, грязную шутку, открыто давая понять, что слова Чимина задели его за живое и он принял вызов. Но больше всего Чимина взбесило другое. Откуда у этого мальчишки его личный, строго засекреченный номер телефона? Чимин менял сим-карту при поспешном переезде из Пусана, чтобы скрыться от назойливых журналистов и адвокатов господина Ли. Доступ к новому номеру был только у папы, Сокджина и отдела кадров института. — Тварь... Какая же наглая, самоуверенная тварь, — процедил Чимин сквозь зубы, чувствуя, как его внутренний омега внутри снова испуганно и одновременно возбужденно затрепетал от этой невидимой, но удушающей хватки Чонгука. Пак с силой швырнул телефон на стол. Экран жалобно звякнул. Профессор резко развернулся, запуская руки в платиновые волосы и быстрыми, нервными шагами принимаясь мерить безупречный наливной пол кухни. Его буквально трясло от бешенства. Чонгук переступил через его личные границы так же легко, как, судя по слухам, взламывал медицинские базы данных. Вся иллюзия столичной безопасности, которую Чимин так бережно выстраивал всю неделю, рассыпалась прахом из-за одного короткого сообщения. Чонгук нагло ворвался в его жизнь, перешагнув через субординацию, возраст и статус. И Чимин отчетливо понимал: если он сейчас промолчит или заблокирует номер, это будет выглядеть как трусливое бегство. Как признание поражения. Чимин резко остановился, тяжело дыша, и вернулся к столу. Он схватил телефон, его пальцы быстро застучали по клавиатуре, выбивая хирургически точный, леденящий ответ: «Студент Чон, за незаконное получение личных данных преподавателя и нарушение регламента академии вы отстранены от практических занятий в симуляционном центре с этой секунды. Жду вас в понедельник в кабинете декана». Нажав «отправить», Чимин заблокировал экран и с силой перевернул телефон дисплеем вниз. Субботнее утро было окончательно испорчено, но теперь на смену злости пришел холодный, расчетливый азарт. Чимин собирался стереть эту сытую ухмылку с лица Чонгука, даже если для этого придется задействовать всё руководство института. Весь оставшийся день субботы Чимин провёл в режиме полнейшего эмоционального хаоса. Он заперся в квартире, включил какой-то случайный фильм, но совершенно не следил за сюжетом. Глаза бессмысленно смотрели в экран, а мысли упрямо возвращались к одной и той же точке. Пак то и дело психовал, мерил шагами пустую гостиную, раздражённо переставлял не распакованные коробки и мысленно уничтожал этого наглого, самоуверенного альфу. Строчка «Я почистил зубы» буквально выжглась на подкорке его сознания, заставляя омежье нутро вздрагивать от смеси чистой злости и пугающего, непрошеного волнения. Чонгук не ответил на его официальную угрозу о деканате, и эта тишина злила Чимина ещё сильнее. Ближе к восьми часам вечера, когда за окном уже сгустились синие сеульские сумерки, телефон Чимина настойчиво зажужжал. На экране высветилось имя Сокджина. Чимин поспешно схватил трубку, надеясь отвлечься от гнетущих мыслей: — Джин-хён? Ну наконец-то. Ты где вообще пропал? Я вчера... — Чимини-а! — из динамика раздался до неприличия счастливый, томный и абсолютно пьяный от эмоций голос друга. Джин явно пребывал на седьмом небе от счастья. — О боже, Чимин, ты просто не представляешь, что произошло! Я только-только выбрался из его постели, у меня до сих пор ноги подкашиваются! Чимин удивленно приподнял платиновую бровь, садясь на диван и поправляя домашний кардиган. — Ты о Намджуне? Вы что... — Это был самый горячий, дикий и просто восхитительный секс в моей жизни! — без лишней скромности перебил его Сокджин, шумно вздыхая в трубку. Было слышно, как он шуршит одеждой, судя по всему, собираясь дома у Кима. — Намджун — это просто ходячий секс, Чимин! У него такая сумасшедшая энергетика, он меня буквально пополам сломал на этом огромном кожаном диване в своей комнате, а потом мы переместились в спальню, и... о боже. Я думал, я умру от удовольствия. Он пахнет деревом и специями, и этот запах до сих пор на моей коже, я просто плавлюсь! Чимин слушал восторженные излияния друга, и внутри него против воли снова шевельнулось то самое уязвлённое, ревнивое чувство, которое он испытал вчера в коридоре. Сокджин захлёбывался от счастья, рассказывая про своего идеального зрелого альфу, а Чимин сидел один в пустой квартире, до безумия уязвлённый тем, что его собственный омега заскулил от запаха горького шоколада, смешанного с чужим грязным сексом. — Я рад за тебя, хён, — искренне, но с лёгкой хрипотой в голосе отозвался Чимин, неосознанно потирая бледную шею прямо у начала своей лунной татуировки. — Похоже, ты нашёл своего альфу. — О да, он потрясающий! — выдохнул Джин, а затем его тон резко изменился на более проницательный. Как близкий друг, он мгновенно уловил странную интонацию Чимина. — Погоди... Чимини, а у тебя самого как дела? Ты вчера так внезапно сбежал из клуба, сославшись на голову. Что-то случилось после того, как ты отошёл в уборную? Ты какой-то взвинченный. Чимин на секунду замер, прикусив пухлую нижнюю губу. В воздухе повисла тяжёлая пауза. — Хён, не переживай, всё хорошо, — попытался дать заднюю Чимин, надеясь, что Джин спишет всё на обычную усталость. Но Сокджин не просто так был его лучшим другом уже больше десяти лет. Он слишком хорошо знал каждую интонацию, каждый вздох и малейшую фальшь в голосе Пака. — Чимин-а, не ври хёну, — мягко, но настойчиво отрезал Джин. Из динамика исчезла вся недавняя кокетливая расслабленность. — Я же слышу, что тебя буквально трясёт. Что случилось? Чимин тяжело, шумно выдохнул, сдаваясь. Он устало откинулся на спинку дивана, потирая виски ладонью и глядя в панорамное окно на тонущие в тумане сеульские огни. Скрывать это внутри себя больше не было сил. — Эх... Хён... Помнишь, я рассказывал про Чон Чонгука? Своего студента третьекурсника. — Ну да, тот самый наглый, самоуверенный альфа, — Джин притих, внимательно слушая. — Ну вот... Вчера я встретил его в коридоре, сразу после того, как он жестко трахнулся с каким-то омегой в приватной комнате. От него разило сексом за версту. И он... он зажал меня у стены. Пытался нагло флиртовать, лапал за плечо, нёс какую-то чушь, а сегодня утром вообще прислал сообщение на личный номер, что зубы почистил... Но, Джин... Самое страшное и мерзкое вообще не это. Не его наглость. Чимин сглотнул вставший в горле ком, чувствуя, как к щекам приливает жгучая краска стыда. Серебряный крестик в его ухе мелко задрожал. — Джин... Мой омега хочет Чонгука. Моё нутро просто заскулило от его запаха, от этой животной доминантности, даже несмотря на то, что от него пахло чужой смазкой. Моё тело предало меня, хён. Что мне делать? Я схожу с ума. На том конце провода повисла звенящая, оглушительная тишина. Весь весёлый запал Сокджина испарился в одно мгновение. — Боже, Чимин-а... Хочешь, я прямо сейчас приеду? — в голосе Джина проскользнула искренняя, глубокая тревога за друга. Он прекрасно понимал, какой ментальный ад сейчас переживает гордый друг. — Не стоит, хён, правда. Мне нужно просто побыть одному и переварить это. — Ну а если посмотреть на ситуацию с другой стороны? — Джин осторожно вздохнул, пытаясь снизить градус напряжения. — Что в этом такого ужасного? Твой омега долго спал, а тут появился сильный, породистый альфа. Это же просто секс, Чимин. Чистая физиология и химия тел. К тому же это произошло в клубе, вне стен института, вы оба совершеннолетние, свободные люди... — Сокджин-хён! Он же мой студент! — в отчаянии перебил его Чимин, с силой зарываясь пальцами в платиновые волосы и зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. — Ты вообще понимаешь, что это значит? Субординация, этика, моя и без того растоптанная репутация! Если я позволю этому сопляку переступить черту хотя бы в мыслях, я окончательно потеряю себя. — Чимин-а, послушай меня сейчас очень внимательно, — голос Сокджина в трубке стал непривычно твердым, глубоким и серьезным, растеряв последние крохи хмельного веселья. — Твоя омега спала мертвым сном последние семь месяцев. Твой природный запах почти полностью пропал, у тебя не было нормальных течек, ты глушил себя блокаторами и превратился в робота. И если честно, мне глубоко похеру на твою репутацию и на весь этот сеульский институт, если твой омега наконец-то проснулся и снова подал голос. Ты же сам врач, Чимин-а! Прекрасно знаешь, как для нас важно, чтобы наши волки присутствовали, чтобы они жили, а не существовали. Твое тело отреагировало на сильного, подходящего альфу. Это природа, сырая и первобытная, её невозможно обмануть твоими дипломами и правилами субординации. Чимин судорожно сглотнул, чувствуя, как слова друга бьют под дых своей жестокой, обнаженной правдой. Он действительно был врачом. И он слишком хорошо помнил тот ужас, когда после трагедии его внутренний омега просто забился в самый темный угол сознания, отказываясь выпускать феромоны. Чимин тогда думал, что сломался навсегда. И то, что этот спящий зверь дико, яростно заскулил именно от аромата горького шоколада Чон Чонгука, пугало его до дрожи в коленях. — Хён... это неправильно, — сломлено, едва слышно прошептал Чимин, кутаясь в домашний кардиган и чувствуя себя невероятно маленьким в этой огромной квартире. — Я не могу. Только не с ним. Не со студентом, который считает, что может купить или взять силой всё, что движется. — А я и не говорю тебе прыгать к нему в постель в понедельник прямо на лекции, — уже мягче отозвался Джин, вздыхая. — Просто перестань винить себя за то, что ты живой. В понедельник иди на свою практику, держи спину ровно, как ты умеешь. Устрой ему свой ад, проверь его на прочность. Но не смей ненавидеть себя за то, что твое тело наконец-то проснулось. Обещаешь мне? — Обещаю, хён, — тихо ответил Чимин, чувствуя, как после этого разговора огромный камень, давивший на грудь весь день, наконец-то сдвинулся с места.

***

Утро Чон Чонгука началось не с привычного кофе в постель, а с глухого, сжигающего изнутри бешенства. Сидя в огромной гостиной своих роскошных столичных апартаментов, альфа уже битый час буравил тяжелым взглядом экран смартфона. На дисплее светился короткий,точный и леденящий ответ профессора Пака: «...вы отстранены от практических занятий в симуляционном центре с этой секунды. Жду вас в понедельник в кабинете декана». Чонгук до скрипа сжал зубы. Его уязвленное, растоптанное эго требовало немедленно разбить этот телефон о стену. Пак Чимин не просто выстроил между ними глухую стену из правил субординации — он прилюдно в клубе назвал его «глупым, закомплексованным сопляком», а теперь легким смс пытается лишить главного — практики, в которой Чонгуку не было равных. «Сопляк, значит? — Чонгук хищно, опасно прищурился, и в его темных глазах вспыхнул дикий азарт. От него плотной волной потянуло горьким шоколадом. — Ну уж нет, профессор Пак. В эту игру можно играть вдвоем». Чонгук прекрасно знал общую историю из новостей — по телевизору недели две безбожно крутили сюжеты о том, как «самоуверенный омега хирург провёл операцию без согласия родителя и убил ребёнка влиятельной семьи Ли». Обыватели сожрали эту грязную ложь прессы, но Чонгук, будучи гением кардиохирургии, не верил ни единому слову репортеров. Он читал научные статьи Пака и понимал, такой профессионал не мог совершить глупую ошибку. Чонгуку нужно было докопаться до скрытой правды, до закрытых протоколов министерской комиссии, которые скрыли от общественности, чтобы найти истинное уязвимое место этого гордого омеги. Откинув телефон, альфа быстро переоделся в строгий черный джемпер, накинул куртку и покинул квартиру. Путь лежал в элитный район Сеула — к загородному особняку его отца. Чон Сухо, владелец крупнейшей сети частных медицинских клиник Южной Кореи и миллиардер, как раз отдыхал на террасе своего дома, неторопливо пролистывая свежую финансовую прессу. Альфа в годах, от которого веяло тяжелой, подавляющей властью, приподнял бровь, увидев своего обычно независимого сына в столь ранний час. — Чонгук? Какими судьбами? — Сухо отложил планшет и сделал глоток крепкого эспрессо. — Не думал, что ты оторвешься от своих ночных клубов ради семейного визита. — Привет, отец, — Чонгук вальяжно опустился в кресло напротив, закинув ногу на колено, но его взгляд оставался предельно собранным. Он решил не ходить вокруг да около. — Мне нужна твоя помощь. Точнее, твои закрытые каналы в министерстве здравоохранения. Мне нужны оригиналы медицинских карт и настоящие, не урезанные для телевидения протоколы пусанской комиссии по делу Пак Чимина. При звуках этого имени Чон Сухо мгновенно изменился в лице. Расслабленная маска осыпалась, уступая место жесткому взгляду акулы медицинского бизнеса. Он медленно поставил чашку на столик. — Пак Чимин? — переспросил Сухо, и в его голосе проскользнули опасные нотки. — Тот самый омега, новый куратор твоего потока? Чонгук, зачем тебе реальные протоколы? Пресса и так всё разжевала. — Пресса скормила людям дерьмо, отец, а я хочу знать факты, — Чонгук подался вперед, упираясь локтями в колени, и его голос упал до глубоких, серьезных нот. — Я проанализировал ход той операции по открытым данным — Пак всё сделал безупречно. Зачем его сослали к нам на бумажную работу и почему комиссия запретила ему оперировать, если он не совершал врачебной ошибки? Чон Сухо долго молчал, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Наконец он тяжело вздохнул. — Хорошо. По телевизору тебе никогда не скажут, что мальчик Ли попал на стол к Паку уже в состоянии клинической смерти после страшной аварии. Пак совершил невозможное — запустил его сердце, выполнив сложнейший анастомоз на разорванной аорте за считанные минуты. С медицинской точки зрения это был триумф. Но травмы мозга оказались несовместимы с жизнью, ребёнок умер через три часа в реанимации. Карта чиста, Чонгук. Вот только семья Ли — главный спонсор правящей партии. Им нужен был виновный, чтобы прикрыть халатность дорожных служб и замять тот факт, что их пьяный водитель был за рулем. А Пак Чимин... он омега. Наша медицинская ассоциация хирургов просто с потрохами продала его Ли, чтобы не портить отношения с министерством. Против миллиардных связей чиновников, Пак не смог ничего сделать, его независимых экспертов даже не допустили к суду. Сон Миндже едва сумел спасти его от тюрьмы, выбив этот перевод в Сеул с запретом на хирургическую практику. Чимин чист перед богом и совестью, Чонгук. Но система уничтожила его как хирурга и полностью сломала ему крылья. Слова отца ударили Чонгука под дых с сокрушительной силой. Внутри альфы всё буквально перевернулось. Образ ледяного, гордого Чимина в шелковой рубашке с летящими лентами и его хлёсткие слова в коридоре теперь заиграли совершенно новыми, глубокими красками. Этот омега не просто защищал свои границы — он защищал остатки своей израненной, растоптанной души. Он прошел через ад, но выстоял, сохранив эту королевскую, уничтожающую гордость. И Чонгук в эту секунду отчетливо понял, его упрямый альфа больше не хочет просто сломать этого профессора. Он хочет вернуть ему эти крылья. И забрать себе. Любой ценой. — Спасибо, отец, — тихо произнес Чонгук, медленно поднимаясь со своего места. В его глазах больше не было слепой злости — там горел холодный, расчетливый и невероятно опасный огонь. — В понедельник в симуляционном центре я покажу нашему профессору, что некоторые сопляки умеют не только красиво говорить.