Ночь в Вейбридже

14 июня 1967 года. 19:21

Olympic Sound Studios.

      Белые высокие стены студии. Повсюду разбросаны провода, в хаотичном порядке высятся стойки для микрофонов, тут и там валяются гитары, газеты, окурки. Это пространство Битлз, и они явно чувствуют себя тут как дома. А узнать их можно по цветастым пятнам рубашек, в которых они болтаются по студии сейчас, в конце рабочего дня. На каждом пренепременно будет или пестрый платок, или индийская рубашка, или хотя бы дурацкая брошка.       И тут пространство, полное лени и сборов, украдкой пронзает острый взгляд. Джон, искоса и поджав губы, осматривает, ощупывает профиль Пола, который теперь разговаривает с Мэлом о делах. Маккартни словно ухом ловит этот взгляд и бросает на него в ответ не менее холодный, наполненный неприязнью. Словно Пол хочет закрыться от этих домогательств. И как по щелчку эти переглядки прекращаются – каждый отвлекается на свое занятие.       Но Леннон сегодня явно не в духе, возможно, устав от долгой записи, и возвращается к тому, чтобы сквозь толстые линзы очков очертить фигуру Макки. Маленький ровный носик, пухлые губы, все еще узковатые плечи, скрещенные на груди худые руки, широкие бедра... Джон с раздражением выдыхает воздух сквозь плотно сжатые зубы и неспешно лезет за сигаретой. Не успев зажечь спичку, он слышит обращенную к нему фразу:       – Поделишься?       И видит у носа раскрытую ладонь Пола.       Сначала он смотрит на неё с раздражением, но почти сразу лицо пронзает ледяная усмешка. Примчался все-таки.       – На.       Маккартни пускает облако дыма под потолок и облокачивается на пианино, у которого сидит Джон. Тот, не особо стесняясь, рассматривает ноги Пола, что находится так близко. Впрочем, рассматривает как-то критично. Худоваты.       – Ты как?       Прохладно спрашивает Макка. Ох, как он не хочет быть мамочкой. Но двигается уже на автопилоте.       – Да никак.       Скучливо пожимает плечами Джон и отводит взгляд куда-то вдаль, на Джорджа Мартина, что убирал бобины.       – Не хочешь докрутить дома All you need is love?       Вдруг предложил Леннон и еле стерпел, чтобы не убедиться, как посмотрел на него Маккартни. Но он и с закрытыми глазами описал бы это в деталях – с недоверием, удивлением и тайным восторгом. Ах, как было легко ему, Джону, играть на струнах этой души.       – Сейчас? – только выдавливает из себя Пол, высоко вскинув одну бровь.       – Да.       – У тебя?       – Конечно.       – Ну, поехали.       Они оба знают, что особо не будут заниматься музыкой. Но что-то заставляет согласиться. А, возможно, не стоило бы.       

~

      «И помни, Джон, что мы друзья. Когда-нибудь мы поссоримся по-настоящему, но это будет не сегодня и не завтра.»       Леннон часто вспоминал эту фразу, сказанную в феврале 1964 года в Майами Полом Маккартни. Ему нравилось ею и еще целым списком других цитат от того дня делать себе больно.       Это был момент, когда Макка поставил точку в их романе. Так сумбурно, так рвано, так странно. Пол еще месяцы после постоянно боялся, что произойдет какая-нибудь глупость, и все поломается, все вернется в статус-кво. Но ничего не происходило. Видимо, Джон оказался настолько ранен своим отстранением от должности любовника, что был не в силах требовать своих привилегий обратно, боясь очередного отвержения.       Зато то, что он действительно был в силах делать, – так это в истинной мужской манере обижаться и мстить – истерично, методично и настойчиво. Первые пару месяцев (пока Пол боялся) Джон всячески капризничал и в студии, и в отелях, и на всех сборах, да где попало. Во-первых, его как звезду почти не могли осадить, а во-вторых, все понимали, что битлы страшно устали от гастролей, которые никак не заканчивались – поэтому ничего не могло его сдержать.       Основной целью всех выступлений Леннона было вызвать у Маккартни чувство вины. И, черт возьми, он справлялся с этим космически хорошо. Пол, мало того что боялся, что все откатится назад, он еще и действительно не мог настолько железно выдерживать эмоции друга. Он так хорошо его знал, он так хорошо знал, что сделал с ним этим разрывом – ух. Макка как крайне дипломатичное создание в любом случае бы попытался сгладить углы этого события, а тут его еще и принуждали к этому, подталкивали отрабатывать свою вину.       Помимо прочего, для Леннона это совпало со взлетом Битлз на пик своей популярности. Манипулируя чувством вины своего главного конкурента внутри группы, он, по сути, полностью обеспечил себе позицию главаря. Теперь Пол не мог дать ему настоящий отпор в любых предприятиях, что приходили Джону в голову, и мнение последнего всегда являлось решающим. Эта традиция кислотой въестся на последующие годы существования группы.       Однако последним самым резким действием Джона на первом этапе проживания этого разрыва было не поехать с Полом в отпуск. Они категорически уперлись в свое, и четыре коллеги разбились на двойки: Джон уехал с Джорджем, а Пол с Ринго. И вот уже после отпуска стало дышать как-то легче.       И Леннон, и Маккартни не могли похвастаться глубокой проработанностью или осознанностью (это что за слова вообще такие?). По сути, возможность несколько дней не видеть друг друга сделала все самое основное в заживлении. Полностью переступить через это они не могли априори – они (самое страшное в разговоре о бывших любовниках) работают вместе. Но когда ты постоянно, 24/7, находишься рядом с человеком, что вызывает у тебя такую боль, это, мягко говоря, не способствует затуханию чувства. Это больше похоже на страшилку: когда двух заклятых врагов заперли в одной клетке, и они беспрерывно задевают раны друг друга. Теперь же те несколько месяцев, что набежали с середины февраля, да и отдых в тишине и без главного раздражителя сильно их остудили.       Уже к лету работа в студии, на людях, стала действительно намного легче, практически какой была до всего этого. Все-таки гитары добавляли их дуэту магии, словно волшебные палочки – хоп – и они творят как единый организм. Труднее было наедине. Вместе работать было еще сносно – магия гитар работала и в этих условиях, выступая как анестезия – но просто оставаться рядом... Скажем так, каждый раз возникало какое-то напряжение.       Впрочем, их отношения всегда были странными. Они пережили столько препятствий еще в самом начале – от Стюарта до Брайана – и никогда не держались на полной взаимной приязни. Даже скорее наоборот, если учесть, что Джон еще в 1957 году взял Пола в группу скрепя сердце, очень долго сомневаясь из-за того, что тот лучше играл на гитаре и первому это было откровенно неприятно. Так что эта связь держалась на каком-то значительно более сложном клее.       Напряженность между ними, как уже мог уяснить читатель, не снизила творческой продуктивности. Писали и сочиняли они так, что им можно было только позавидовать (люди и завидовали). Однако с каждым альбомом все больше и больше они в метафорическом плане расходились «по углам». Композиции каждого все больше приобретали уникального колорита, все меньше правились соавтором и дошли до крайнего самоволия, вылившись однажды в Yesterday. Песня не просто была чистейшей эссенцией Маккартни, так еще и в эстетику группы не попадала никак. Безусловно, единый организм Битлз поглотил и это творение, мутировав после этого по стилю и все больше уйдя в оригинальность, но между сцепкой двух фамилий Леннон-Маккартни, которые на бумаге отделялись лишь одним тире, на практике появлялось все больше расстояния.       К тому времени, когда минул уже и год, и два, боль от разрыва все больше уходила куда-то на фон и не мешалась. Великие соавторы и писали, и пили, и ездили по клубам как настоящие друзья. Казалось, конфликт был исчерпан – главным образом, потому, что других вариантов не было. У них не было даже шанса из-за такой на самом деле постыдной для них обоих причины поломать их жизнеобеспечивающее предприятие под смешным названием Битлз. Это их хлеб, это единственное, что они умеют, и если исчезнут Битлз – на тот момент, это означало исчезновение этих не менее смешных парней. Так что конфликт исчерпался добровольно-принудительно. Макка знал, куда бить, чтобы не разрушить всю картину: на год или два раньше это бы действительно пресекло существование Битлз, на два-три года позже – тоже. Тем более что успех для Джона всегда был чем-то самым главным в его жизни. И Джон прекрасно понимал, что успех, которого они добились, был построен почти наполовину одними руками Пола.       Дойдя до солидного возраста к 1965–1966 годам, участники Битлз уже стали обзаводиться семьями, а главное, домами. В 1966 году, как читатели уже должны знать, группа перестала гастролировать. Все это задавало тренд на постепенное расхождение битлов по своим жизням. Им уже не нужно было сидеть друг у друга на ушах в отельных номерах неделями напролет. Каждый волен заводить друзей, лежать на диване, принимать, что ему захочется – лишь фиксированное время несколько месяцев в году необходимо приходить в студию работать.       И здесь, пожалуй, та самая напряженность стала вновь ощущаться, как когда-то давно, остро. Джон и Пол словно вообще не хотели проводить свободное время друг с другом. Леннон окопался в своем огромном особняке в пригороде рядом с Ринго. Пол поселился в центре свингующего Лондона, постоянно заводил кучу знакомых и стремился расширять кругозор. Джон к Полу не ездил почти никогда, Пол ездил к Джону только, чтобы сочинять. Они вновь распались на две противоположности и сходились лишь за гитарами.              Но что же до наших героев? А то это была слишком общая справка.       Леннон. Основным чувством на протяжении всего этого времени, этих лет, что он испытывал, была обида. Его действительно как будто бросили одного – но вроде бы и нет. Маккартни, как обещал, остался рядом. Он также сочинял с ним песни, смотрел на него нежно и честно, но все же часть исключительности у Джона забрали. И для него, столько раз за жизнь брошенного, это было самым болезненным ужасом на свете. Даже не потому, что его в действительности оставили, а потому, что сделали жест, сильно похожий на это. И больно ему было долго.       В тот день, в феврале 1964-ого, в Майами, у него частично ушла земля из-под ног. Он не был готов к тому, что ему так резко заявят о прекращении этой связи, что все-таки значила для него что-то (не вполне понятное), и даже не дадут ничего исправить, настоять на своем. Словно он ударился о стенку и мог только спасовать перед ней, оставаясь как с носом со своей болью от удара. А первая реакция Леннона на такую потерянность – всегда злость. И на Маккартни он стал срывать её, почти себя не ограничивая, словно желая проверить прочность его обещания остаться. Но тот оставался. Оставался и, что сбивало с толку, соглашался на свою вину. И пытался её как-то загладить – хотя бы поначалу.       На самом деле, Леннон никогда не рассчитывал на Маккартни полноценно, как рассчитывал когда-то, например, на Шоттона или Сатклиффа. Макка никогда не мог в силу своей натуры полностью ему подчиниться, стать его беспрекословным рабом. Но и в этом была своя прелесть. Вечная попытка обуздать человека, что тебя сильнее. Теперь его покорность в искуплении этого странного разрыва давала ощущение превосходства. А превосходство мгновенно возвращало стабильность.       После этого Джон на определенное время особенно пристрастился к косякам и алкоголю. Весь первый год, в любой выдававшийся момент он бежал к этим способам забыться. Это не спасало. И порой он вяз в густом ощущении своей никчемности, никому не нужности, пытаясь отмыться от него очередным стаканом виски. Однако персонализированность этой обиды постепенно разъедалась. Больной темой для Джона это было с детства. Годы шли, бросавшие менялись вместе со средствами забытья, а чувство никуда не уходило. Да и Пол никуда не уходил.       И, в конце концов, Леннон должен был признать, что без этой странной интимной связи стало легче жить. Он иногда задумывался и вздрагивал: что если бы их поймали? Сфотографировали? С его характером, он бы однажды захотел устроить это в публичном месте. С девушками их заставали. Но с мужчиной? Их карьера бы кончилась быстрее и однозначнее, чем если бы они разругались в пух и прах. Помимо этого, прекращение этой связи снимало потребности в страшных размышлениях о своей ориентации (хотя Джон был убежден, что он натурал, а это просто исключение, ну, это же Пол – он как девчонка). Пустячок, но приятно.       Впрочем, вечерами он все еще скучал по тому телу, что когда-то было его, по губам, что видел через день, но не мог поцеловать, по стонам, содержащим его имя, искренне влюбленным улыбкам... и да, по члену тоже. Но теперь Маккартни, как когда-то в детстве, отошел в этот приятный статус недосягаемого желания, и с этим можно было смириться. Это было даже полезно для вкуса к жизни, тем более что теперь его беззастенчиво можно было третировать за эту недосягаемость, а тот и сдачу еле давал. Но обида жила. Жила и никуда не уходила, лишь становилась тише, затаивалась, чтобы в самый неожиданный момент снова вспыхнуть, особенно остро пронзая каждый раз, когда Джону доводилось о чем-то скучать…              Маккартни. Он был счастлив. То есть, да, как уже говорилось, он боялся – и за себя, и за группу – и ему было безумно жалко Джона... Но он был счастлив. Избавиться от этого постыдного секрета, притвориться, что, если его не существует сейчас, то его никогда и не было. Избавиться от связи, что тяготила, что не приносила никакого удовольствия и превращалась в наказание. Ну что это могло быть кроме счастья?       С того момента, когда они записали первый альбом и начали набирать все большие обороты, превращаясь в группу, поющую уже на всю страну, романтика, так любимая Джоном, к чертям рассыпалась в их отношениях. И Пол это прекрасно понимал.       Почему так произошло? Не очень понятно. Вероятно, они просто переросли эти обжимания по углам, а в жизни стало достаточно удовольствий и впечатлений, чтобы не создавать их искусственно друг из друга. А может, просто перегорела эта влюбленность. Вот Полу, например, было принципиально все равно, что там с этими деталями. Он чувствовал себя запертым в клетке и прикованным к странной физической связи, которая не давала однозначного удовольствия, а скорее пугала и отвращала. Макка потом и не скучал ни по губам, ни по ушам. Иногда к нему приходили хорошие воспоминания о ранних годах, когда парни только экспериментировали и были, возможно, несколько влюблены, например, в Париже... Но он каждый раз следом вспоминал, что это все умерло задолго до расставания, и только чувствовал себя лучше.       Конечно, вот так взять и пойти против Джона было рискованно. Но все предприятие увенчалось успехом. Это был сюрреалистичный восторг. И уж за это Пол мог заплатить несколькими уступками и немного потерпеть истерики Джона. Теперь его положение было чертовски выгодным. Он получал отсутствие риска, самую популярную группу в Великобритании и своего любимейшего соавтора. Для Пола главным в их отношениях всегда была и будет музыка. И, так удачно отстояв свою границу, он получал музыку незамутненную ничем лишним. А Джон явно не упирался, когда они начинали с интересом работать.       В других случаях напряжение, конечно, было. Пол или пытался его сгладить, или, если не видел ответных действий (а первый год он их не видел), просто отступал, давая пространство. Чувство же вины он испытывал искренне только первые полгода, ну, с натяжкой год. Потом Маккартни пришлось смириться с тем, что это правило игры. Леннон будет рядом и будет послушно играть, только если тут уступить, там прогнуться, здесь между строк поизвиняться – как всегда и было, но теперь чуточку по-другому. Ведь Пол был убежден, что его друг злился не только на него. Даже скорее не на него. А на весь мир. И подыграть означало немного облегчить боль.       Однако к 1966 году и эта обстановка стала давить на Пола. Он уже не чувствовал себя по-настоящему должным выслуживаться за что-то. И большую часть времени от него этого и не требовалось – но под настроение Джон иногда расходился. И непонятно, было ли это за старое, или просто Маккартни негласно принял на себя обязанность управляться с плохим характером Леннона, но ему это, честно, надоело. Так что с официальным отпуском в конце года и разъездом по личным домам Пол стал несколько избегать общества Джона. Не со злобы, но просто потому что и ему нужна была передышка. Леннон, на самом деле, воспринял это болезненно. Но был так занят своими проблемами и веществами, что особо не среагировал.              А к концу 1966 года, после записанных Strawberry Fields и Penny Lane, в группе произошел аккуратный, еле заметный и очень важный сдвиг. Пол, полностью придумав концепт Sgt. Pepper, по сути, взял руководство в свои руки. Как так произошло? Очень просто: ему единственному было интересно что-то придумать. А остальные, меньше горящие идеей работать, просто поддались его энергии. Деньги же как-то надо зарабатывать.       Бесился ли Джон? Безумно. Это уже был вопрос не их личных, интимных отношений, а вопрос первенства. Общая аморфность его существования в тот момент не давала ему возможности предпринять какие-то серьезные действия, но по мелкой он был только рад ворчать и выказывать недовольство.       Пол долго терпел. Он научился мудро и подолгу терпеть Джона Леннона. Но к весне 1967 года это умение начало подкачивать. Джон начал не только ворчать, но и саботировать – приходить не готовым, без песен, под чем-то (там уж трудно было разобрать), ленился прямо в студии, а главное, не увлекался. Реже стал одаривать Пола влюбленными взглядами опьяненного музыкой человека – их взглядами в их игре. Вот это было серьезное наказание для Пола. И он стал думать.       Но однажды сам собой подвернулся случай. Уже долго, почти года два, Джон уламывал Пола между делом вместе принять лсд – для поднятия командного духа. Маккартни отказывался категорически. Он попробовал лсд на полгода позже остальных и сильно не хотел подсаживаться на такой сильный психотропный. А вот для Джона марки были как конфеты. И один раз в середине марта Леннон припер кислоту прямо в студию и, что-то перепутав, принял её прям перед записью. Ему, естественно, заплохело, Пол, естественно, принялся это разгребать. Повез его домой, дотащил до кровати и... тут Джон снова попросил его принять лсд с ним. Маккартни тогда что-то заставило задуматься над конкретно этим предложением. И, наконец, он согласился.       С тех пор это стало не слишком частым, но регулярным способом для них провести вечер вместе (вновь за столь долгое время они стали что-то делать вместе кроме работы). Пол был сильно недоволен тем, что с собой делал, всячески стараясь ограничить для себя общение с лсд, чтобы не сойти с ума, но зато за это он получал большие привилегии. Джон явно оценил его сговорчивость и ответил тем же в студии. А пока это помогает в создании музыки, решил Макка, это того стоит.       

~

14 июня. 20:34

Графство Суррей, Вейбридж.

      Вечер того же летнего дня. Пол вел автомобиль. Джон сидел рядом и с невероятно скучающим лицом смотрел в окно. За поездку он успел известись на пассажирском сиденье, то щелкая радиостанции, то открывая окно, то закрывая, по десять раз меняя позы, и сейчас ехал в тишине, поджав под себя ноги. Маккартни не пытался делать ему замечания. Они отправились в путь уже где-то час назад, и теперь катились по тихому Вейбриджу, залитому косыми солнечными лучами.       Наконец Астон Мартин Макки подъехал к Кенвуду. В тишине внутреннего двора Пол почти обыденным жестом припарковал машину. Джон, как кот, крайне самостоятельно вынырнул на улицу, хлопнул дверцей и пошел прямо в дом, никого не приглашая за собой и даже ни с кем не разговаривая. Маккартни пошел за ним по пятам – но с таким независимым видом, словно их пути просто пересеклись.       Парни зашли на кухню. Пол, уже привыкший к этому обращению, сам налил себе чего-то выпить. Джон стал рыться в холодильнике в поисках короткого перекуса, но в итоге сошелся на обычном яблоке. А потом, также не оборачиваясь, направился в гостиную, чтобы улечься на диван. Маккартни действительно следил за ним как за котом, который что-то ходит, делает, – с легким любопытством и скукой. Но, наконец, вместе с ним дойдя до гостиной, он облокотился о дверной косяк, оглядел разложившегося друга и спросил:       – Ну что, мы сегодня вечером одни?       – М? – Джон словно проснулся от своих мыслей. – Не знаю. Наверное. Это так важно?       – Да, наверное, важно, – пожал плечами Пол и прошел внутрь, чтобы сесть в одно из кресел.       На мгновение повисла тишина. Во дворе что-то щелкало. То ли стрекотали какие-то странные насекомые, то ли какая-то деревяшка отстала. Густо пахло нагретой за день и стремительно отдающей тепло листвой и цветами из-под окон. А еще пылью.       – Ты хотел посочинять? – напомнил Пол, прервав заливистый пассаж какой-то цикады на улице. – Планы поменялись?       – М, не знаю.       Джон невиннейшим образом вскинул брови, продолжая задумчиво изучать одну и ту же точку на потолке, еле видимую в сумерках комнаты. Класть он хотел на это сочинительство. Ему нужно было затащить Макку домой – вот чего он хотел. Но так, да, была у него одна мыслишка... лежащая вполне на поверхности.       Пол по большей части понимал, что ему навешали лапши на уши. Но не так уж ему необходимо было сочинять, поэтому повелся он именно на то предложение Джона, что лежало между строк – какое-то более бессмысленное, но приятное времяпрепровождение в еще более приятной компании.       Впрочем, к этому еще добавлялось то, что Леннон как-то смутил его сегодня в студии своей хмуростью и странными взглядами. Он помнил эти взгляды и даже слишком хорошо. Впервые за долго на него смотрели глаза прямиком года из этак 1962-ого – полные сладкого, липкого желания. Такое иногда бывало, впрочем, довольно редко в последнее время. Маккартни каждый раз пугался после такого. Пару раз это даже чуть не дошло до каких-то действий со стороны Леннона, но все время как-то проносило.       И теперь Пол хотел ко всему прочему удостовериться, что все хорошо – что ему показалось или что это было несерьезно. Ну и немного позаниматься умиротворением агрессора, сделав то, чего он хотел. Да, Пола задрало так бегать за другом со слюнявчиком. Но это лучше, чем ссориться. Во всяком случае, сегодня он решил так.       – Слушай, ты что-то целый день ничего не знаешь, – с ухмылочкой сказал Макка, откидываясь на спинку кресла.       – А кто из нас знает хоть что-то наверняка?       – Ну я кое-что знаю, – скучливо сказал Макка и полез в карман пиджака. – Что тебе явно не хватает хорошей травки.       – И ты не предложил мне её прямо в машине? – Джон в мгновение сел на диване и почти закричал. – Жадина! Ах, какая жадина!       – Полегче, не обзывайся, а то не дам, – гордо улыбался Пол, доставая пакетик с марихуаной.       – Дашь как миленький.       – Не дам.       – Дашь.       – Я как знал, что это предложение тебя встряхнет, – Полу надоело спорить, и он принялся на журнальном столике организовывать самокрутку.       – Встряхнуло бы и в студии, если бы Джордж не запрещал курить, – Леннон откинулся на диване и снова стал причитать, что Мартин не давал им приходить в студию под травой. – Че ему вообще не нравится? Ну хихикаем и хихикаем. Не котят же душим.       – Ой как ты разговорился сразу, – Макка блеснул глазами, посмотрев на друга. – А то всю дорогу только и ворчал себе под нос.       – У тебя сиденье неудобное, – фыркнул Джон.       – Да я уже понял, что комфорт Астон Мартинов тебе не подходит. Слишком просто.       – Да. Ты прав, – театрально вскинул голову Леннон и искоса посмотрел на то, как Маккартни прикуривал косяк. – Дай уже сюда, раскурил, хватит.       – На-на-на, – Макка стал аккуратно передавать самокрутку, пуская облако душного дыма, пока Леннон отчаянно пытался выхватить косяк. Получив в руки травку, Джон тут же сделал большую затяжку. Пол посмотрел на него с иронией и прокомментировал: – И он припал своими губами к источнику наслаждений...       – Ой, хорошо! – Леннон аж весь встряхнулся. – Ты всегда такую хорошую достаешь.       – Дай обратно, – Макка забрал свое добро, чтобы сделать очередную затяжку и развалиться в кресле. – А потому что это моя главная инвестиция в счастливое настоящее.       – Ах, ну да, ты страшный фанат. Я вот, например, инвестирую в другое.       – В пыль? – не смог не перебить Пол. – Нахера тебе столько комнат, что стоят пустые или с хламом, которым ты не пользуешься? У тебя хоть домработница есть?       – Не делай вид, как будто у тебя чище, – поморщился тот.       – У меня дом раза в два, если не в три, меньше этого замка.       – Так, я вообще про другое, – Джон раздраженно махнул рукой.       – Да, – Пол снова затянулся. – Во что ты инвестируешь?       – В кислоту, – хитро промурлыкал Леннон.       – Это было настолько очевидно, что я не мог тебя не перебить, – засмеялся Макка.       – Вопрос действительно был риторический, – кивнул Джон и жестом потребовал косяк себе.       – Наркоман, – тихо обозвал его Пол.       – Нет, ну ты посмотри, как точно эти два наркотика нас описывают, – Леннон проигнорировал последнюю реплику и с наслаждением затянулся, чтобы потом передать косяк обратно.       – Да какая марихуана наркота? – скривился Макка, начиная свою любимую тему. – Она как водичка из-под крана, корень пустырника. Все натуральное...       – Вот, видишь. У тебя все природное, натуральное, несильное. Такое легкое, дурацкое, несерьезное. У меня химия, гораздо тяжелее, знаешь, серьезнее, значительнее... – смакуя каждое слово, разглагольствовал Джон, довольно недвусмысленно описывая этими эпитетами и их творчество. Во всяком случае, как он его понимал.       – Ты щас договоришься, – без особой радости перебил Пол. Ему это не понравилось.       – До чего?       – До того, что я больше с тобой не поделюсь, – Макка вскинул брови и демонстративно сделал большую затяжку.       – Эй!       Леннон вспрыгнул с дивана ловко, как кошка, и кинулся на Маккартни, что тут же захохотал. Пол едва успел схватить Джона за руки, зажав косяк между зубами, и остановить его, чтобы тот не упал прямо на него. Они на пару мгновений зависли в этой шуточной борьбе, когда один пытался отобрать травку, а второй умело вертел самокрутку губами и языком, пока остальным телом не давал приблизиться слишком сильно.       За эти секунды они успели разгорячиться. Стало чуть жарко. Тесное прикосновение кожи, рук. Приятная близость. Все еще стрекочущие цикады и сгущающаяся темнота. Но они отлично друг друга видят, чувствуют. От чего им очень комфортно рядом, когда расстояние такое маленькое. Глаза Леннона сверкают этим сладким восторгом игры, отдающим в ослепительную улыбку, и Маккартни, завороженный этим зрелищем, пьяно ухмыляется. Оба ощущают это настроение. И Джон, бесконечно удовлетворенный этим, наконец, отходит.       – Ну тебя, чего ты такой сильный, – игриво бурчит он, отойдя на шаг обратно к дивану. – Все запястья мне пережал.       – А вот нечего на кислоте так плотно сидеть, – лыбится Макка.       Парадоксальным образом такое нравилось Полу. Вот так... даже не подходить к черте, нет. А быть рядом. Просто быть рядом, дурачиться, переставая держать себя в руках. Расслабляться вместе с Джоном. Это казалось интимнее даже самого интима – а они прошли этот этап, Пол знал, о чем говорит. Во время их интима он почти никогда не мог расслабиться, наоборот, накручиваясь. Сейчас же прохлада вечера за окном пронизана абсолютным комфортом... Травка хорошо ударила в голову.       Да и, знаете, на самом деле, если говорить о подробностях, было понятно, что этот интим никуда не выкинешь. Его призраки были в каждом их прикосновении. И для Пола осознание, что где-то во всем этом, со стороны Джона было желание, которое, к счастью Макки, не выходило за грань и не причиняло дискомфорта, давало Маккартни повод разыграться, пококетничать. Знать, что тебя желает твой самый дорогой человек на свете, даже если ты этим не воспользуешься, хотя бы приятно. То есть, конечно, он так не думал. Но он это чувствовал.       – Кстати о кислоте, – начал Джон, усевшись обратно на диван. Его лицо уже было почти не различить в сгущающихся сумерках. – Я же все к чему клонил...       – И к чему же ты клонил? – неожиданно активно стал подыгрывать ему Пол, наклоняясь вперед.       – К самому правильному и замечательному.       – К чему же, к чему?       – Давай— Смотри. Вот ты, – Джон ткнул в Пола пальцем.       – Я, – Пол ткнул пальцем в себя.       – Я, – Джон направил палец на себя.       – Ты, – Пол повторил за ним.       – Мы, – Джон сделал пальцем круговое движение, как бы обводя пространство.       – Мы?       – Да-да, мы. Ты, я и мы.       – Целых трое?       – Да, трое из нас. Пойдем сейчас наверх...       – По лестнице?       – Точно. А там у меня есть одна коробочка, очень интересная...       – Интересная?       – А там...       – Марки, – закончил Пол.       – Ц, вот как ты прав! – Джон хлопнул его по плечу. – Травка хорошо влияет на твои умственные способности.       – Ой, спасибо, благодарю.       И не успел Маккартни закончить отыгрыш признательного человека, как Леннон вскочил на ноги и махнул рукой.       – Ну, пойдем?       На этом моменте Пол замер и на мгновение слегка нахмурился. Да, он понимал, что Джон зовет его именно принять лсд – совершить этот очередной тимбилдинг. Но он как-то успел так расслабиться из-за травки, что даже забыл о том, что ехал сюда совершать трип. Не сказать, что он любил и ждал это каждый раз так сильно, как Леннон.       Секунды он собирался с духом, терзая нижнюю губу. Абстрактное чувство (а, может, предчувствие?) балансировало в груди, шатаясь на тонком канатике рациональности. На периферии зрения беспокойно заколыхалась белая занавеска у открытой настежь веранды, пахнуло сыростью сада.       А, он слишком драматизирует.       – Ну пошли.       Наконец произнес Макка и взялся за протянутую ему руку, чтобы встать. Парни пошли наверх развязной походкой, иногда наваливаясь друг на друга, пихая, продолжая игру.       Они были в предвкушении марок и нового трипа. И они даже не догадывались, куда зайдет их сегодняшняя сессия.       

~

15 июня. 12:16

Графство Суррей, Вейбридж.

Поместье Кенвуд.

      Пол разомкнул тяжелые веки. Боже, тело такое неподъемное и скомканное, как будто его всю ночь били палками.       Макка провел ладонью по лбу и потер глаза, чтобы неспешно их разлепить, а следом потихонечку приподняться и опереться на локоть. Между тяжелыми темными закрытыми шторами пробивался ослепительно белый луч солнца. В отсветах от него клубилась пыль, пахло... Стоп, чем пахло?       Пол резко бросил взгляд на кровать. Рядом с ним было тело – Джон. Ах, ну да, они же вчера, после студии, приехали сюда и хотели принять лсд... Но тут внимание Маккартни привлекла собственная голая нога, высовывающаяся из-под одеяла. И прежде чем снова ощутить ноющее тело, Пол понял, что раздет. Совсем раздет. Его глаза медленно переползли на Джона и также увидели голую грудь.       Стоп. Нет, Макка не уверен, что хочет знать еще больше. Постель, они лежат не вольтом, на них нет одежды. Сейчас все можно проигнорировать. Но нерадивый взгляд в поисках приюта снова падает на пол и в темноте различает тюбик вазелина. Его аж передергивает. Нет, так не бывает! Ну как не бывает, очень даже бывает, но... да чтоб вас. Маккартни схватился за одеяло, чтобы его откинуть, встать и практически убежать в ванную.       Первым же делом он вцепился в холодную керамику раковины. Его продолжало мелко трясти. Хотелось сморщиться и истерически повторять «нет-нет-нет». Может быть, надо было сбежать? Тогда как будто этого и не было? Черт, что же с этим делать!       Годы, годы были потрачены на то, чтобы привести все к тому виду, в котором существовало теперь. До сегодняшнего дня. Пол так воевал за свою самостоятельность, за свой выбор, комфорт, безопасность. Да, где-то он был вынужден уступать, но он сознательно шел на эти уступки, а не бессознательно подчинялся зачастую чужому желанию. У него появилось куда больше свободы, возможности жить свою жизнь. И у него так получалось! Уже и дом, и он планировал снова делать предложение Джейн, и новые знакомые, а сколько идей для экспериментов в студии... А сейчас все вернется в 1963 год? Джон обнаглеет, почувствует власть, снова прикует его к кровати без права слова— Нет, нет, нет.       То есть, конечно, если задуматься, были у этого и свои интересы. Все-таки, это Джон, Пол его страшно любит, может быть, есть шанс вернуться в то время, когда все было хорошо... И тоненькая холодная надежда начинала сверлить грудь ровно до того момента, как свинцовое отчаяние не возвращало в реальность, в которой весь мир сыпался на глазах. Мир, в котором уверенность и интересы нужно было заменить на припадочные отношения, где у одного будет постоянно меняться настроение, он будет постоянно требовать различной близости, постоянно наказывать, постоянно жечь, постоянно приносить боль, умноженную на десять из-за такой откровенной и обнаженной связи. Пол запаниковал, вспоминая прошлое, вспоминая последние месяцы до разрыва. Только не прятаться по углам, только не все сначала, только не—       

12:42

Вейбридж, поместье Кенвуд.

      Джон разлепил глаза и сладко потянулся. Он вполне неплохо поспал, только спина ноет и голова чуть-чуть. Но это сейчас пройдет. Леннон завертелся на месте, устраиваясь поудобнее, и откинул руку в сторону.       Рядом была скомканная пустая постель. Он с кем-то занимался сексом этой ночью? Класс. Только Джон ничего не помнил. Так вчера он был с... Полом. Что-то щелкнуло в голове. Леннон подскочил на месте, перевернулся на живот и пристально вгляделся в простыню, что хранила следы человека. Принюхался – притупленное обоняние курильщика смогло различить еле уловимый запах Пола. В ванной зашелестела вода. Джон ринулся к двери, чтобы увидеть это своими глазами. У раковины тоже стоял Пол, который сейчас очень натурально чистил зубы. Черт возьми. Аж в голову вдарило.       Маккартни испуганно дернулся, когда увидел Леннона в проходе и брезгливо скорчился. Он не мог вытерпеть это лицо – абсолютного восхищения победой. Для него самого-то это был провал. Пол неловко отвел взгляд и помялся.       – Отъебись, – неубедительно пробормотал он и сделал шаг вперед, чтобы захлопнуть дверь прямо перед носом Джона.       – Бля, – в неистовом восторге выдохнул тот в гладкую поверхность двери и, закусив губу, схватился за голову. – Блядь! – запойно повторил он, уже выйдя на середину комнаты. Он сейчас захлопал бы в ладоши, честное слово. Но вместо этого лишь молча подпрыгнул на месте и выбежал из спальни.       

13:17

Поместье Кенвуд.

Первый этаж. Кухня.

      Спустя долго Пол наконец-то сошел на первый этаж. Шел он с видом человека, которому было бесконечно стыдно.       В доме стояла тишина. Видимо, они все-таки были однозначно одни. Комнаты пронзали, словно издеваясь, праздничные солнечные лучи. За окном, заливаясь, пели птицы. Из открытых настежь окон густо пахло теплом, почти жарой нагретой земли. Макке бы до безумия хотелось убежать туда. Или заняться чем-то другим. Но он был вынужден похоронно медленно идти по коридорам Кенвуда в поисках Леннона. Он нашел его на кухне.       Джон сидел вдалеке как-то очень странно, весь изогнувшись от захлестнувших эмоций. Он не торопил Пола и даже его не заметил. Он был слишком занят своими ощущениями. В первые мгновения он, безусловно, не мог поверить в это счастье. Боже, как он этого хотел. Так сильно, что даже потерял веру. А тут, в один день, с отсутствующими усилиями, он заполучил желаемое. Джон тщетно пытался вспомнить хоть что-то с ночи, но не помнил ничего. Смутно помнил даже то, как они приняли лсд. Однако сомневаться в самом факте он не мог, он бы не допустил этих сомнений.       Такая активная мыслительная работа, впрочем, завела его к не самому приятному вопросу – реакции Пола на это событие. Леннон понимал, что тот не в восторге. И тут можно было бы начать душевные метания о том, как бы им поступить... Но Джон был настроен однозначно в своей готовности приложить все усилия, только бы не упустить этот шанс.       Маккартни с минуту стоял в проходе, устало оглядывая задумчивого Леннона. А потом кашлянул. Тот крупно вздрогнул и тут же вскочил на ноги. Однако убийственно холодный вид Пола остановил его на месте, не дав даже подойти. Тот прошел внутрь только на несколько шагов и встал у кухонного стола.       – Я не помню, что было этой ночью, – наконец сказал Пол сухо, неотрывно глядя в пол. – Не факт, что между нами что-то было.       Джон смотрел на него неотрывно и слушал и не слушал одновременно. Он не мог. Все его существо выкручивало от мысли, что этой ночью он прикасался к этому телу. Телу, что он так страстно желал. Его почти трясло от этого осознания. Он не мог. Он бы стал спорить с Маккартни, но просто не мог выдавить из себя хоть слова. Только туповатую ухмылочку. И глаза, которые горели жадностью.       В моменте его захлестнуло. Он сдвинулся с места и направился прямиком к Полу, что обескураженно вскинул голову. Джон крепко обхватил его за шею рукой и поцеловал.       – М!       Пол выгнулся, как шипящая кошка. Его пронзили ужас и отторжение. Он глуповато растопырил руки со скрюченными пальцами и весь напрягся. Джон старательно пытался его целовать – грубо, однозначно, затем короткими передачами осыпал губы поцелуями, затем покусывал нижнюю губу, пытаясь быть нежным.       Маккартни всего свело. Он не хотел этого поцелуя и никак не реагировал на действия Леннона. Разум от перенапряжения затуманился, замылился, словно только так можно было избежать происходящего. И внутри этого помутнения Макка вдруг механически сделал одно ответное движение – раздвинул челюсти и слегка провел языком по губам Джона, чтобы просто приладиться к чужому рту. Как делал всегда с девушками.       И внезапно Пол оказался в своих двадцати годах. Гамбург, Каверн, Ливерпуль, дом, кожаные куртки, французские сигареты и дешевое пиво – все ворвалось в голову набором топосов. В груди затрепетало сердце, это было так странно, и прежде, чем Пол успел подумать, он активно стал поддаваться Джону, перехватывая инициативу. Поцелуи стали однозначными, почти напористыми, почти грубыми, жесткими. Эти губы, этот запах – это сводило с ума.       Пол вцепился в плечи Джона. Джон млел от восторга. Он оказался там же, он испытывал то же самое, он так хотел, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался. Мгновения, казавшиеся часами, это было правдой, но так же резко, как начался этот поцелуй, он кончился.       С громким резким чмоком Макка оторвался от чужих губ и дико посмотрел в глаза напротив. Леннон поднял взгляд не сразу, через пьяную секундочку, и испугался, когда увидел серое лицо Маккартни.       – Пол...       Неуверенно позвал тот, но было уже поздно. Пол, не теряя времени, выбежал во двор и стал заводить автомобиль. Джон долго еще орал маты ему вслед, но Макка не планировал возвращаться.