Одержимость

Рената билась в его руках, как пойманная птица. Ощущение заполненности было ошеломляющим, граничащим с болью. Он задевал что-то глубоко внутри, каждый раз вышибая из легких остатки воздуха. Её ногти царапали его мокрую спину, оставляя длинные красные полосы на коже. Стены колодца содрогнулись от финального, самого мощного удара Выброса. Красный свет мигнул и погас на секунду, погрузив их в полную тьму. В этой темноте Бром зарычал, теряя контроль. Он ускорился. Его движения стали короткими, яростными, добивающими. Он вколачивал её в себя, сжимая её ягодицы так, что пальцы побелели. Рената закричала, срывая голос, когда спазм оргазма накрыл её, скручивая внутренности. Её тело содрогнулось в его руках, влагалище судорожно сжало его член. Это стало последней каплей для Брома. Он замер, стиснув зубы до скрежета, и с низким стоном излился в неё, несколькими мощными толчками отдавая всё, что накопилось. Грохот снаружи начал стихать. Бром тяжело опустил её на пол, но рук не разжал. Ноги Ренаты превратились в вату. Если бы не железная хватка пулеметчика, она бы мешком рухнула в грязь под ногами. Она бессильно обвисла на нем, уткнувшись горячим, мокрым лбом в его влажную грудь. Её тело била мелкая, нескончаемая дрожь — отходняк от запредельного адреналина и разрядки. Бром медленно, аккуратно сполз спиной по шершавой стене, увлекая её за собой вниз, на пол. Он не отстранился. Он усадил её к себе на колени, закрывая широкой спиной от холодного бетона. Его большие ладони гладили её по вздрагивающим плечам, по спине, теперь уже успокаивающе, собственнически. В колодце повисла тишина. Оглушающая после грохота Выброса. Было слышно только их тяжелое, сиплое дыхание. Четыре человека в тесной каменной коробке, пропитанной запахом пота, спермы, озона и женских духов. Корд сидел в углу, натягивая штаны. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым, но руки слегка дрожали, когда он застегивал ремень. Скат откинулся затылком на стену, закрыв глаза. Его грудь ходила ходуном. Красный аварийный диод перестал мигать и теперь горел ровно, заливая их неподвижные фигуры кровавым светом. Безумие схлынуло, оставляя после себя густую, вязкую реальность. Рената сползла с колен Брома. Ноги не держали, дрожали крупной дрожью, как после марафона. Она опёрлась рукой о сырую стену, чтобы не упасть. Холодный, спертый воздух колодца тут же обжег влажную кожу. Липкий пот начал остывать, вызывая озноб. Она нащупала в полутьме свою футболку. Ткань валялась в углу, в цементной крошке. Рената встряхнула её. Серый хлопок был влажным и холодным. Натягивать его на разгоряченное, искусанное тело было неприятно. Ткань прилипла к груди, скрывая набухшие соски. Никто не отвернулся. Бром сидел на полу, раскинув ноги, и смотрел, как она одевается. Тяжело, исподлобья. Его грудь все еще ходила ходуном. Скат щелкнул зажигалкой, закуривая. Огонек осветил бледное лицо Ренаты, синяки, проступающие на шее, и растрепанные черные волосы. Она потянула штаны вверх. Синтетика с трудом скользила по влажным бедрам. Щелчок пуговицы прозвучал в тишине как выстрел. Рената заправила футболку дрожащими пальцами, стараясь не смотреть на мужчин. Затем — оранжевый комбинезон. Тяжелый, неуклюжий. Она просунула руки в рукава, с трудом попадая в манжеты. Застегнула молнию до середины груди, оставив шею открытой — там горели следы от зубов Ската. Она провела ладонью по волосам, пытаясь хоть как-то расчесать спутавшиеся пряди. Бесполезно. Корд уже стоял у двери. Он полностью привел себя в порядок. Броня застегнута, шлем в руке, «Гроза» на плече. Только лихорадочный блеск глаз выдавал, что пять минут назад он был не командиром, а животным. — ПДА ожил, — сухо сказал он, глядя на экран прибора на предплечье. Голос хрипел. — Фон падает. Выброс прошел. Он не смотрел на Ренату. Он смотрел на дверь. — Выдвигаемся через две минуты. Проверить БК. Рената подняла свой контейнер с пробами. Ручка показалась ей неподъемной. Она стояла посреди колодца, чувствуя, как внутри всё горит и ноет от их грубых вторжений, а по бедрам стекает чужая сперма. Она снова стала «наукой». Но запах в колодце говорил об обратном. Дверь колодца со скрежетом открылась, впуская внутрь холодный, стерильный воздух. После затхлой духоты подземелья он резал легкие. Снаружи Зона изменилась. Небо стало неестественно чистым, ядовито-синим. От земли, от мокрого бетона, от ржавого железа поднимался густой белый пар. Они вышли в том же порядке. Корд — головной. Скат — правый фланг. Бром — замыкающий. Но строй сломался. Ритм ушел. Корд шел слишком быстро. Он буквально рубил пространство шагами, не оглядываясь. Его плечи были напряжены так, что казалось, бронежилет сейчас треснет. Он ненавидел потерю контроля. А там, внизу, он потерял его полностью. Он пытался вернуть себя в режим «боевая машина», но память тела не отпускала — он все еще чувствовал её тесноту на своем члене. Рената шла посередине. Каждый шаг давался с трудом. Ноги были ватными, мышцы внутренней стороны бедер ныли от грубой растяжки. Но хуже всего было ощущение влаги. Семя — их общее, смешанное — медленно стекало по ногам, холодя кожу. Нижнее белье, пропитанное насквозь, неприятно липло к телу при ходьбе. Ткань комбинезона терлась о воспаленную кожу промежности, и каждый шаг отдавался глухой вспышкой боли и стыда. Она куталась в воротник, пытаясь спрятать багровые пятна на шее. Следы зубов Ската наливались синевой. Никто не смотрел друг другу в глаза. Скат курил на ходу, чего обычно не делал в рейде. Дым вырывался из его рта резкими толчками. Он дергано водил стволом автомата по сторонам, но мысли его были не о мутантах. Он все еще чувствовал вкус её пота на губах. Бром шел сзади, метрах в трех. Он слышал, как сбивается её дыхание. Видел, как она иногда спотыкается на ровном месте. Раньше он бы подшутил. Сейчас он молчал. Он смотрел на её спину, на оранжевую ткань, обтягивающую ягодицы. Перед глазами стояла картина: она, насаженная на него, распятая его руками, запрокинувшая голову в крике. Это воспоминание было слишком ярким, слишком грязным и слишком сладким. Оно перекрывало все уставы и инструкции. — Привал, — вдруг бросил Корд, не оборачиваясь. Они прошли всего метров триста. Для привала рано. Командир остановился у бетонных блоков. Он не стал садиться. Просто достал флягу, сделал долгий глоток и протянул её назад, не глядя. Скат перехватил флягу, тоже отпил, вытер губы тыльной стороной ладони. Протянул Ренате. Ее рука дрожала, когда она брала металлическую емкость. Пальцы коснулись пальцев снайпера. Скат не отдернул руку сразу. На секунду его взгляд скользнул по её лицу, зацепился за распухшие, искусанные в кровь губы. В его глазах мелькнуло что-то темное, испуганное и жадное одновременно. Рената пила жадно, вода текла по подбородку, попадая на саднящую шею. Бром подошел ближе. Он поправил лямку её контейнера, которая сползла с плеча. — Тяжело? — спросил он. Голос звучал чужим, низким. — Нормально, — соврала она. Он знал, что она врет. Он видел, как дрожат её колени. Бром молча снял контейнер с её плеча и повесил себе на грудь, поверх пулемета. Это было нарушением. Боец не должен нагружать себя лишним. Корд видел это. Но промолчал. Они стояли треугольником вокруг неё. Трое мужчин, которые только что делили её тело, как кусок мяса, а теперь не знали, как с этим жить. Граница между «охраной» и «стаей» была стерта, и восстановить её было невозможно. Они больше не воспринимали её как объект охраны. Она пахла ими. Она носила в себе их следы. — До Янтаря час ходу, — сказал Корд в пустоту. — Двигаем. Он сплюнул на асфальт и пошел вперед, в туман. Рената двинулась следом, чувствуя спиной тяжелый, почти осязаемый взгляд Брома. Комната охраны в бункере ученых на Янтаре была стандартной: три койки, металлический шкаф, стол, заваленный деталями оружия и банками из-под энергетиков. Воздух гудел от работы вентиляции, пахло озоном и стерильностью, которая после Зоны казалась мертвой. Дверь за ними захлопнулась с тяжелым герметичным щелчком. Бром с грохотом опустил пулемет и контейнер Ренаты на пол. Стянул шлем, швырнул его на койку. Он дышал так, будто пробежал марафон в противогазе. Лицо красное, вены на шее вздулись. Корд молча подошел к раковине в углу. Включил воду. Струя ударила в металл. Он начал умываться, яростно тереть лицо, словно пытаясь смыть с себя этот день. Потом уперся мокрыми руками в края раковины, глядя в слив. Плечи под черной футболкой ходили ходуном. Скат сел на койку, уставившись в одну точку. Достал пачку сигарет. Руки дрожали так, что он не мог вытащить сигарету с первой попытки. — Что это, блядь, было? — спросил он. Голос сорвался на визг. Тишина. Только шум воды. — Выброс, — глухо отозвался Бром, садясь на пол и начиная развязывать берцы. Шнурки не поддавались. Он дернул их с такой силой, что один лопнул. — Ебаный Выброс. — Какой нахуй Выброс?! — Скат вскочил, отшвырнув пачку. Сигареты разлетелись по полу. — Мы её выебали! Втроем! Как последние... как бандиты! Это «объект», сука! У нас контракт! Сахаров нас на атомы разберет, если узнает! — Заткнись, — Корд выключил воду. Повернулся. С его лица капала вода. Глаза были пустыми, стеклянными. — Никто ничего не узнает. — Она узнает! — заорал Скат, тыча пальцем в сторону двери. — Она там сейчас! Отмывается от нас! Ты видел её шею? Ты видел, как она шла?! — Я сказал, заткнись! — рявкнул Корд, делая шаг к снайперу. Он схватил Ската за грудки, встряхнул. — Это Зона. Крышу сорвало. У всех. Пси-воздействие, гормоны, страх смерти — назови как хочешь. Это случилось. Всё. Фарш назад не провернешь. Корд оттолкнул его. Скат упал обратно на койку, закрыв лицо руками. — Пиздец... — простонал он. — Какой пиздец... Я же... у меня невеста на Большой Земле. Бром стянул второй ботинок. Он сидел, глядя на свои носки. В голове все еще стоял запах её волос. Ощущение её узкого тела на своем члене. — А мне понравилось, — вдруг сказал он тихо. Скат и Корд уставились на него. — Ты больной? — прошептал Скат. Бром поднял голову. В его глазах не было раскаяния. Только темная, сытая муть. — А что? — он пожал плечами. — Она сама текла. Вы же видели. Она не сопротивлялась. Ей нужно было. И нам нужно было. — Это насилие, дебил! — Скат снова вскочил. — Какое насилие? — Бром усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Она что, кричала «нет»? Она царапалась. Она кусалась. Она кончила, Скат. Я чувствовал, как она сжимала меня. И ты чувствовал. Не пизди мне тут про невесту. Скат открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Он вспомнил, как она выгибалась в его руках. Как сама подалась на руку Корда. Корд сел за стол, открыл банку тушенки ножом. Металл скрипел. — Закрыли тему, — отрезал он. — Завтра мы идем обратно. Она с нами. Ведем себя как обычно. — Как обычно? — Скат истерически хохотнул. — Ты серьезно, командир? Ты будешь смотреть на неё и делать вид, что не залил её спермой час назад? — Да, буду, — Корд воткнул нож в стол. Лезвие вошло глубоко. — Потому что так надо. Мы профессионалы. Или трупы. Выбирай. В комнате повисла тяжелая тишина. Каждый из них понимал: как раньше уже не будет. Зверь проснулся. Они попробовали её на вкус. И самое страшное было не в том, что они сделали. А в том, что каждый из них, в глубине души, хотел повторить. Бром поднял с пола контейнер Ренаты. Провел пальцем по ручке, которую сжимала ее ладонь. — Интересно, — пробормотал он себе под нос, — она расскажет Сахарову? — Если бы хотела, нас бы уже охрана бункера вязала, — мрачно сказал Корд, отправляя кусок мяса в рот. Он жевал, не чувствуя вкуса. — Она молчит. Значит, ей тоже есть что скрывать. Или что вспоминать. Но эту мысль никто не озвучил. Белый кафель душевой кабины расплывался перед глазами. Рената стояла под кипятком уже сорок минут. Кожа покраснела, стала горячей и чувствительной, но ощущения чистоты не было. Она терла себя жесткой мочалкой, пытаясь смыть запах мужского пота, спермы и сырой земли. Она выключила воду. Тишина в жилом блоке бункера давила на уши. Зеркало запотело. Рената провела ладонью, открывая свое отражение. Из зеркала на неё смотрела чужая женщина. Под глазами залегли темные тени. Губы были припухшими, с запекшейся ранкой в уголке — след от зубов Брома. На тонкой белой шее, там, где бьется жилка, расцветал фиолетово-синий кровоподтек. Засос. Метка Ската. Она перевела взгляд ниже. На груди — красноватые следы пальцев. На бедрах — синяки от жесткой хватки Корда. — Боже... — прошептала она. Голос был сиплым. Олег. Перед глазами всплыло лицо жениха. Ухоженный, в чистой рубашке, пахнущий дорогим парфюмом «Hugo Boss». Он работал в IT-компании на Подоле. Он называл её «своей хрустальной вазой». Он боялся лишний раз сжать ей руку, чтобы не сделать больно. Секс с ним был нежным, размеренным, в темноте спальни, под чистым одеялом. А два дня назад её вбивали в бетонную стену грязного колодца. Трое. Как собаку. И самое страшное было не в том, что они это сделали. А в том, что она помнила, как выгибалась навстречу. Как стонала, когда Бром заполнил её до отказа. Как её тело предательски, унизительно отозвалось на грубую силу волной удовольствия, какого она никогда не испытывала с Олегом. — Шлюха, — выплюнула она своему отражению. — Какая же ты шлюха. Рената отшатнулась от зеркала. Ноги снова задрожали. Она сползла на пол, обхватив себя руками, чувствуя, как внутри все сжимается от стыда и паники. Два дня она не выходила из своего отсека. Сказалась больной. Сахаров, старый профессор в очках-велосипедах, только покачал головой и прописал ей отдых, списав всё на стресс от Выброса. Он не знал. Никто не знал. Она лежала на койке, свернувшись калачиком, и смотрела в серый металлический потолок. Каждый звук шагов в коридоре заставлял её вздрагивать. Ей казалось, что сейчас дверь откроется, и зайдут они. Корд, Скат, Бром. В своей черной броне, пахнущие порохом и звериным желанием. Вчера она видела их в окно столовой. Мельком. Они грузили ящики в грузовик снабжения. Смеялись. Бром что-то сказал, и Скат толкнул его плечом. Они выглядели... нормально. Словно ничего не случилось. Словно они не рвали её тело и душу на части в том подвале. Это бесило. И пугало. На тумбочке завибрировал ПДА. Сообщение от Олега. «Привет, малыш. Как ты там? Соскучился безумно. У нас тут весна полным ходом, каштаны цветут. Жду не дождусь, когда ты вернешься. Люблю». Рената смотрела на светящиеся буквы, и слезы, горячие и злые, потекли по щекам. Что она ему скажет? Как она посмотрит ему в глаза? Она попыталась набрать ответ. Пальцы не слушались. «Все хорошо». Стерла. «Я тоже скучаю». Ложь. Она не скучала. Сейчас, в этом стерильном аду, образ Олега казался блеклым, плоским, как фотография в журнале. Вдруг в дверь постучали. Рената замерла, задержав дыхание. Сердце ухнуло в пятки. — Рената Викторовна? — голос за дверью был незнакомым. Лаборант. — Профессор Сахаров просит зайти. У нас новые данные по замерам. И... кхм... охрана спрашивает про график следующего выхода. Охрана. Её бросило в жар. Они ждут. Они хотят её видеть. — Я... я сейчас, — крикнула она, голос дрогнул. — Скажите, я буду через пять минут. Шаги удалились. Рената встала. Ноги были ватными. Она подошла к шкафу. Выбрала водолазку с высоким горлом, чтобы скрыть синяки на шее. Надела мешковатые штаны, скрывающие фигуру. Стянула волосы в тугой узел. Ей нужно выйти. Ей нужно посмотреть им в глаза. Иначе этот страх сожрет её заживо. Она нанесла тональный крем на губу, маскируя ранку. Сделала глубокий вдох. — Ты ученый, — сказала она себе. — Ты сильная. Это был просто стресс. Аномалия поведения. Этого больше не будет. Но когда она вышла в коридор и направилась к лаборатории, её тело помнило. Кожа горела под одеждой, вспоминая их прикосновения. И где-то в глубине души, под слоями стыда и ужаса, шевельнулось темное, предательское ожидание.