Одержимость

Шлюз бункера зашипел, отсекая их от гнилостного воздуха болот. Рената не стала ждать, пока они снимут экипировку. Она не посмотрела на них. Не кивнула. Просто прошла мимо, глядя прямо перед собой, как будто комната была пуста. Дверь лаборатории захлопнулась за её спиной, отрезав звуки расстегивающихся липучек и тяжелого дыхания мужчин. Тишина. Свет ламп дневного света. Белый пластик столов. Рената поставила контейнер на стол. Стянула грязные перчатки, бросила их в утилизатор. Руки дрожали. Но не от страха. От брезгливости. Она включила центрифугу. Тихий гул прибора успокаивал. Это был её мир. Мир формул, стекол и чистых реакций. Здесь не было места поту, крови и животной похоти. Она достала первую пробирку с илом. Бурая жижа за стеклом. «Вот их уровень, — подумала она зло, устанавливая пробирку в держатель. — Грязь. Бактерии. Примитивные формы жизни». Она работала методично. Капала реагент. Смотрела в микроскоп. Записывала данные в журнал. Почерк был ровным, идеальным. Время шло. Час, два, три. За дверью слышались шаги. Иногда приглушенные голоса. Она узнавала их. Бас Брома. Резкий смех Ската. Рената включала музыку в наушниках громче. Классика. Вивальди. «Времена года». Пусть эта музыка вымоет из её головы их голоса. Она закончила к трем часам ночи. Отчет для Сахарова был готов. Идеальный, подробный. Рената откинулась на спинку стула, потирая уставшие глаза. В лаборатории было холодно. Она посмотрела на свои руки. Тонкие, ухоженные пальцы. Чистые. «Я ученая, — повторила она как мантру. — У меня есть будущее. У меня есть Олег. А они сдохнут здесь, в какой-нибудь канаве, и их даже не вспомнят». Она встала, погасила свет. Ей нужно было пройти по коридору до своего жилого отсека. Мимо комнаты охраны. Рената вышла в коридор. Тихо. Полумрак дежурного освещения. Дверь комнаты охраны была приоткрыта. Оттуда тянуло сигаретным дымом и тихим разговором. Она прошла мимо, стараясь не шуметь. Но взгляд предательски скользнул в щель. Они не спали. Сидели за столом. На столе стояла бутылка водки. Корд сидел спиной к двери, раздетый по пояс. На его широкой спине виднелись шрамы. Бром сидел напротив, крутил в руках гильзу. Скат лежал на койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Они молчали. Просто сидели и пили. Рената ускорила шаг. Ей показалось, что Корд повернул голову в сторону коридора, почувствовав её присутствие. Она вбежала в свою комнату, заперла дверь на замок. Прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось. «Фу, — снова сказала она в темноту. — Пьяницы. Быдло». Но почему-то перед глазами стояла не бутылка водки, а широкая, мускулистая спина Корда со шрамами. И то, как играли мышцы под кожей, когда он подносил стакан ко рту. Рената стиснула зубы и пошла в душ. Второй раз за сутки. Смывать не грязь, а память. Неделя прошла в режиме добровольного заточения. Жизнь Ренаты сузилась до треугольника: жилой отсек — лаборатория — столовая (строго в часы, когда там нет охраны). Она зарылась в работу. Микроскоп стал её лучшим другом, центрифуга — единственным собеседником. Она брала дополнительные смены, перепроверяла старые данные, писала отчеты, которые никто не требовал. Сахаров был в восторге от такой продуктивности, называл её «надеждой отечественной науки». Рената слушала его похвалы с каменным лицом. Она выходила из кабинета только в туалет или забрать еду с раздачи, чтобы съесть её у себя, за закрытой дверью, под светом настольной лампы. Она стала невидимкой. Призраком в белом халате. Один раз, идя по коридору с папкой бумаг, она нос к носу столкнулась со Скатом. Он вышел из оружейной, вытирая руки промасленной тряпкой. Увидел её. Замер. Рената не замедлила шаг. Она смотрела сквозь него, как будто перед ней было пустое место. Её лицо было маской надменного безразличия. — Рената... — начал было он. Тихо, неуверенно. Она прошла мимо, даже не моргнув. Шлейф её дорогих духов, смешанный с запахом химикатов, ударил ему в нос. Она слышала, как он сделал шаг вслед, но остановился. Слышала его тяжелый вздох. «Знай свое место, животное», — подумала она с мстительным удовлетворением, закрывая дверь лаборатории на ключ. Но по ночам было сложнее. В темноте её узкой койки презрение не работало. В темноте тело предавало. Она просыпалась от того, что её руки блуждали по собственному телу. Ей снился тот колодец. Не как кошмар, а как... воспоминание. Ей снилось тяжелое дыхание Брома ей в затылок. Снилось, как жесткие пальцы Корда сжимают её бедра. Снился вкус их поцелуев — грубых, соленых, настоящих. Она просыпалась мокрая, разгоряченная, с бешено колотящимся сердцем. И долго лежала, глядя в потолок, чувствуя, как ноет внизу живота. Это бесило. Она ненавидела их за это. За то, что они разбудили в ней что-то темное, первобытное, что теперь не давало ей спать. Олег прислал фото: он в парке, кормит белок. Улыбается, милый, интеллигентный. Рената смотрела на фото и не чувствовала ничего. Стерильная картинка. Стерильный мужчина. А за стеной, в другом крыле, спали (или пили) трое зверей, которые знали, как она стонет, когда в неё входят грубо, до боли. «Это просто гормоны, — твердила она, натягивая одеяло на голову. — Это пройдет. Нужно просто не видеть их. Не думать о них. Работать». Она включила настольную лампу в три часа ночи. Достала новую пачку образцов. Работа. Только работа спасет её от этого безумия. «Шестнадцать дней», — написала она красным маркером в углу настенного календаря. Цифра выглядела как обещание рая. Шестнадцать дней — и этот бетонный гроб останется позади. Шестнадцать дней — и больше никаких сталкеров, никаких мутантов, никакого запаха сырости и мужского пота. Она представляла себе самолет. Белый лайнер, уносящий их с Олегом в лето. Бали? Или, может, Перу? Олег давно хотел увидеть Мачу-Пикчу. Они будут пить коктейли из кокосов. Ходить в льняной одежде. Спать на белых простынях в отеле с кондиционером. Олег будет рассказывать ей про историю инков, а она будет слушать и кивать, чувствуя себя нормальной, цивилизованной женщиной. Деньги за контракт были огромными. Хватит не то что на кругосветку, а на квартиру в центре Киева и еще останется. «Я это заслужила, — думала она, переливая реактив в колбу. — Я выжила здесь. Я сделала свою работу». Она посмотрела на календарь. Завтра — очередной выход. Сахарову нужны данные с установки на Янтаре. Снова болота. Снова охрана. Рената скривилась. Ничего. Она потерпит. Еще пару выходов — и всё. Она будет относиться к этому как к неприятной медицинской процедуре. Как к визиту к стоматологу. Главное — держать дистанцию. Главное — помнить про эти шестнадцать дней. Она достала телефон, открыла переписку с Олегом. «Уже выбрала купальник?» — писал он вчера. Рената улыбнулась. Впервые за неделю искренне. «Почти. Хочу красный. Тебе понравится». Она нажала «отправить». Красный купальник. Океан. Олег. А эти трое... Они останутся здесь. Гнить в своей Зоне. Через год Бром сопьется или поймает пулю. Ската сожрет снорк. Корд... Корд, наверное, станет еще черствее, пока совсем не превратится в кусок камня. Это их судьба. У них нет будущего. У неё — есть. Она закрыла глаза, представляя шум прибоя. Но вместо шума волн в ушах вдруг зазвучал низкий, хриплый голос Корда: «Течешь...». Рената резко открыла глаза. Швырнула телефон на кровать. — Уйди, — прошептала она в пустоту. — Убирайся из моей головы. Она подошла к зеркалу. Поправила идеальный пучок на голове. Застегнула халат на все пуговицы. — Шестнадцать дней, — сказала она своему отражению жестко. — И я свободна. Тропа петляла между ржавыми остовами грузовиков. Воздух был неподвижен, тяжел от влаги. Рената шла, глядя строго под ноги, в пятна мазута на асфальте. В голове работал метроном: «Шестнадцать. Шестнадцать. Шестнадцать». Каждый шаг приближал её к трапу самолета. К чистым простыням. К Олегу. Впереди маячила широкая спина Корда. Он шел ровно, экономя движения. Его разгрузка потемнела от пота на лопатках. Рената скривила губы. От него несло табаком и несвежим телом. «В Париже мы пойдем в Лувр. Потом кофе на Монмартре. Олег будет в бежевом тренче...» Сзади хрустнула ветка. Бром. Он шел так близко, что она спиной чувствовала тепло, исходящее от его огромной туши. Его дыхание было размеренным, глубоким. Рената передернула плечами, словно стряхивая невидимую паутину. Ей казалось, что если она остановится, он просто врежется в неё, сомнет, как тогда в колодце. «Не думать. Это просто охрана. Функция. Предметы интерьера». Корд поднял кулак. Группа замерла. — Скат, проверь "электры" слева. Фонят, — голос командира прозвучал хрипло, разбивая тишину. Рената остановилась, демонстративно отвернувшись к бетонному забору. Она разглядывала граффити, оставленное кем-то сто лет назад: «Счастье для всех даром». «Идиоты, — подумала она зло. — Счастье стоит денег. И я свои деньги заработала. Осталось чуть-чуть потерпеть этот цирк». Скат прошел мимо неё, проверяя аномалии болтами. Он скользнул по ней взглядом. Быстрым, жадным. Глаза снайпера задержались на её бедрах, обтянутых оранжевой тканью. Рената увидела этот взгляд боковым зрением. Её бросило в жар. Не от смущения — от гнева. Как он смеет? После того, что он делал с её грудью? Грязное животное. Она выпрямилась, вздернув подбородок. Хотелось сказать что-то едкое, унизительное. Напомнить им, кто она и кто они. Но она промолчала. Бром подошел чуть ближе, перекрывая сектор обстрела. Тень от его фигуры накрыла Ренату. — Шнурок, — буркнул он тихо. Рената вздрогнула. Посмотрела вниз. Шнурок на её правом ботинке развязался и волочился по грязи. Она хотела наклониться, но Бром уже опустился на одно колено. Тяжелый пулемет лег на асфальт. — Не надо! — дернулась она. Поздно. Его огромные пальцы в тактических перчатках, перепачканные оружейной смазкой и глиной, ловко подхватили концы шнурка. Он завязывал их быстро, уверенно. Рената замерла, глядя на его склоненную голову. На короткий ежик волос. На мощную шею, которая была сейчас на уровне её колен. Она вспомнила, как эта голова была между её ног. Как он жадно вдыхал её запах. Ноги стали ватными. Сердце предательски екнуло, пропуская удар. Бром затянул узел. Поднял голову. Снизу вверх. Их взгляды встретились. В его глазах не было подобострастия. Там было знание. Тяжелое, плотское знание каждой родинки на её теле. — Упадешь, — повторил он свою фразу с прошлого выхода. — А нам тебя нести. Он поднялся, возвышаясь над ней скалой. — Я не просила, — процедила Рената, отступая на шаг. Голос дрожал от ненависти. — Не трогай мои вещи. — Это снаряжение, — равнодушно ответил Бром, поднимая пулемет. — Идем. Корд уже махал рукой, призывая двигаться дальше. Рената пошла. Щеки горели. «Шестнадцать дней. Бали. Кокосы. Олег». Но теперь, сквозь мантру о будущем, пробивалось ощущение чужих грубых пальцев на её лодыжке. И это ощущение было пугающе реальным, в отличие от придуманного Бали. Срыв произошел уже у самого периметра бункера. Нервы натянулись до предела. Весь рейд она чувствовала их взгляды, их запахи, их молчаливое, давящее присутствие. Бром снова попытался помочь ей переступить через поваленное дерево. Просто протянул руку, даже не касаясь. Это стало последней каплей. Рената отшвырнула его руку. Резко. Грубо. Она развернулась к ним лицом. Глаза горели лихорадочным блеском. Контейнер с пробами с глухим стуком упал в траву. — Хватит! — закричала она. Голос сорвался на визг. — Хватит меня лапать! Хватит дышать мне в спину! Тройка замерла. Корд медленно опустил ствол «Грозы». Скат присвистнул, но тут же заткнулся под взглядом командира. Бром стоял неподвижно, опустив руки. — Вы мне противны! — Ренату понесло. Слова вылетали из неё как пули. — Вы думаете, я забыла? Думаете, я простила? Вы — животные! Грязные, похотливые скоты! Она ткнула пальцем в грудь Брома. — Ты! Ты думаешь, мне понравилось? Ты думаешь, я хотела этого? Меня просто трясло от страха! Я ненавижу тебя! Ненавижу твои руки, твой запах, твою рожу тупую! Она перевела взгляд на Ската. — А ты? Шакал! Пользуешься моментом, пока другие держат! Герой, да? С женщиной, которая не может ответить? Тьфу! И, наконец, Корд. Он смотрел на неё спокойно. Слишком спокойно. — А ты командир, да? — прошипела она ему в лицо, подходя вплотную. — Офицер? Ты должен был защищать! А ты первый штаны спустил! Ты не мужчина. Ты — функция. Биоробот с членом вместо мозгов! Слезы брызнули из глаз. Горячие, злые. — Чтобы вы знали! У меня жених! Нормальный, образованный, чистый! Мы улетаем через две недели! Я забуду вас как страшный сон! Я буду мыться хлоркой, чтобы смыть с себя вашу грязь! Она задыхалась. Грудь ходила ходуном. — Не приближайтесь ко мне! — заорала она, срывая голос. — Держите дистанцию! Я «наука»! Я человек! А вы — мусор Зоны! Сдохните здесь, и никто не заплачет! Тишина повисла над поляной. Только ветер шелестел в сухой траве. Солдаты молчали. Бром смотрел на свои ботинки. Скат нервно жевал губу, глядя в сторону. Корд медленно снял шлем. Его лицо было серым, уставшим. Он посмотрел на истерикующую девушку перед собой. Не с злобой. Не с обидой. С каким-то странным, пугающим пониманием. — Высказалась? — тихо спросил он. Рената замерла, хватая ртом воздух. — Забирай контейнер, Бром, — скомандовал Корд, не повышая голоса. — Идем. До базы триста метров. Он развернулся и пошел к бункеру, даже не взглянув на неё больше. Бром молча поднял контейнер. Прошел мимо Ренаты, обходя её по широкой дуге, как заразную. Она осталась стоять одна посреди тропы. Трясущаяся, зареванная, опустошенная. Она выкрикнула им всё. Всю правду. Всё свое презрение. Но почему ей не стало легче? Почему, глядя на их удаляющиеся спины, она почувствовала не триумф, а сосущую пустоту в груди? «Потому что ты соврала, — шепнул внутренний голос. — Ты соврала про то, что тебе не понравилось. И они это знают». Рената всхлипнула, вытирая лицо грязным рукавом, и поплелась следом. Дистанция была соблюдена. Теперь они действительно были далеко. Туман сгустился мгновенно, словно кто-то вылил ведро молока на мир. Рената шла последней, отстав от группы метров на пятьдесят. Она намеренно замедлила шаг, вытирая слезы, приводя дыхание в порядок. Впереди, в серой мути, мелькали спины «Долга». Они не оглядывались. Она сама приказала им не приближаться. Резкий свист — тихий, почти неслышный, как взмах крыла птицы. Рената даже не успела понять, что произошло. Сильная рука в жесткой перчатке зажала ей рот сзади. Вторая рука перехватила горло удушающим захватом. Она попыталась крикнуть, но звук застрял в гортани. Мир перевернулся. Её дернули назад, в кусты, в высокую траву. — Тихо, сука, — шепот над ухом был чужим. Акцент. Не местный. Не украинский, не русский. Западный. — Пикнешь — перережу глотку. Ее потащили волоком. Ноги беспомощно скребли по земле. Перед глазами замелькали синие комбинезоны. Наемники. Их было четверо. Они работали слаженно, бесшумно, как тени. Никакого лязга экипировки. Профессионалы. Один из них, высокий, в балаклаве, сразу накинул ей на голову мешок. Тьма. Запах пыльной мешковины. — Грузим, — короткая команда. Её подхватили под руки, рывком подняли. Руки стянули за спиной пластиковой стяжкой. Боль в запястьях была резкой, отрезвляющей. — А охрана? — спросил кто-то шепотом. — «Долг» ушел вперед. Они её бросили, придурки, — усмехнулся первый. — Сработали чисто. Уходим к «Стройке». Заказчик ждет. Ренату швырнули на дно чего-то жесткого. Похоже на кузов багги или старого уазика. Мотор зарычал, машина рванула с места, подбрасывая её на ухабах. Страх сковал тело льдом. «Они меня убьют. Они меня убьют». Мысль билась в голове испуганной птицей. Где Корд? Где Бром? Она же сама их прогнала! Она кричала им, чтобы они не приближались! «Вы мне противны! Ненавижу!» Она вспомнила спины своих охранников, удаляющиеся в туман. Спокойные. Равнодушные. Они выполнили её приказ. Они оставили её.