Не тот Бог, что человек

      Ночь медленно опустилась на поместье. В доме было непривычно тихо. Юна стояла у окна. Перед глазами снова и снова всплывали страницы медицинской карты, которую госпожа Лю показала ей утром. Названия препаратов. Даты госпитализаций. Заключения врачей.       И одна короткая фраза, увиденная почти случайно:       «Следует избегать выраженных эмоциональных нагрузок.»       Теперь она понимала ее совсем иначе. Не только страх. Не только боль. Любая сильная эмоция. Даже счастье. Даже любовь.       Организм Лю Линя давно перестал различать их. Каждый всплеск чувств становился испытанием.       Она вспомнила последние недели. Их первый поцелуй. То, как он начал смеяться. Как впервые за долгое время дурачился с собаками. Как корчил ей смешные рожицы, пока никто не видел. Как однажды несколько минут убеждал младшего пса, что тот совершенно не умеет прятаться, когда его хвост торчал из-за кресла.       Она тогда смеялась до слез. А через несколько дней он пропал на всю ночь. Потом был след от капельницы на его руке. Еще одна ночь. Еще один приступ. И вдруг все сложилось в одну страшную картину — он впервые за много лет позволил себе жить. И именно после этого приступы стали происходить чаще.       — Нет…       Едва слышно прошептала Юна.       — Нет…       — Не спишь?       Она вздрогнула. Лю Линь стоял в дверях. Домашний свитер. Влажные после душа волосы. Уставшие глаза. И спокойная улыбка, та самая, которой он так старательно прятал собственную боль.       Он подошел ближе. Молча накинул ей на плечи плед.       — Замерзнешь.       Юна вдруг крепко схватила его за руку.              Он сразу понял. Что-то случилось.       — Юна…       Она долго смотрела ему в глаза. А потом тихо спросила:       — Почему ты мне не сказал?       Улыбка медленно исчезла с его лица.       — Мама…       Она кивнула. Он тяжело выдохнул.       — Прости.       — Почему?       — Потому что ты бы переживала.       Юна больше не могла сдерживаться. Слезы сами потекли по щекам.       — Конечно бы переживала…       Голос дрожал.       — Потому что я люблю тебя…       Она впервые сказала это вслух. Без подготовки. Без красивых слов.       Просто потому, что больше не могла молчать.       Лю Линь замер.       Несколько секунд он просто смотрел на нее. Будто боялся поверить.       — Юна…       Она покачала головой. Слез становилось все больше.       — Я поняла почему тебе стало хуже.       Он нахмурился.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты перестал жить один.       Она всхлипнула.       — Ты начал смеяться. Начал радоваться. Начал злиться. Начал чувствовать. По-настоящему.       Она с трудом переводила дыхание.       — И именно после этого начались новые приступы.       Лю Линь молчал. Она увидела в его глазах ответ еще до того, как он успел что-либо сказать.       — Значит…я права…       Юна закрыла лицо ладонями. Ее буквально разрывало изнутри. Любовь. Страх. Отчаяние. Бессилие. Все смешалось в один болезненный ком.       — Я не знаю, что делать… — Она почти задыхалась от слез. — Если останусь…мне будет страшно каждый день. Если уйду…я сама себе этого никогда не прощу.       Она медленно опустилась на край кровати. Совсем потерянная.       — Я не знаю…       Лю Линь спокойно подошел к ней. Не сразу прикоснулся. Дал ей выплакаться. Только потом осторожно опустился перед ней на корточки.       — Посмотри на меня.       Юна покачала головой. Он мягко взял ее за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.       — Сейчас ты не можешь мыслить спокойно.       Она всхлипнула.       — Потому что тебе страшно.       Девушка едва заметно кивнула. Он осторожно положил ладони ей на плечи.       — Тогда послушай меня. Очень внимательно.       Юна подняла заплаканные глаза.       — Если ты сейчас уйдешь…       Он говорил удивительно спокойно. Без надрыва и драматизма. Словно просто сообщал давно принятую истину.       — Ты разрушишь меня.       Она замерла. Он не отвел взгляда.       — Не болезнь. Не работа. Не моя мать. Именно ты. Потому что без тебя я больше не хочу представлять свою жизнь.       Слезы снова покатились по ее щекам.       — Но если ты останешься…       Он слегка сжал ее плечи.       — Мы вместе найдем способ с этим справиться. Я не знаю какой. Но я знаю одно. Я больше не хочу бороться один.       Она смотрела на него сквозь слезы. И верила каждому слову. Безоговорочно. Именно поэтому ей было так больно.       — Я…       Она пыталась что-то сказать. Но слова не складывались. Лю Линь осторожно обхватил ее лицо ладонями. Большими пальцами медленно стер дорожки слез с ее щек.       — Не принимай решение сегодня. Не принимай его в страхе. Хорошо?       Юна судорожно вдохнула. Потом вдруг сама наклонилась вперед, и крепко прижалась к нему. Так крепко, словно боялась, что стоит отпустить — и он исчезнет.       Лю Линь молча обнял ее в ответ. Прижал к себе еще сильнее. Она дрожала всем телом. И сквозь тихие всхлипы он вдруг услышал едва различимый шепот. Слова давались ей с трудом. Она почти заикалась от слез.       — Я…я не уйду…       Еще один судорожный вдох.       — Слышишь? Не…не уйду…даже… Даже если ты сам…будешь меня прогонять       Лю Линь медленно закрыл глаза. И обнял ее еще крепче. Будто пытался защитить не только от всего мира. Но и от судьбы. Не зная, что судьба уже сделала свой первый ход.

***

      В ту ночь они впервые за долгое время вышли в сад. Теплый ветер лениво перебирал листву. Где-то вдалеке стрекотали цикады. Три собаки носились по газону, периодически устраивая совершенно бессмысленные гонки друг за другом.       На заднем дворе, под старым раскидистым деревом, висели большие плетеные качели-кокон. Лю Линь молча сел внутрь. Юна подошла следом. Несколько секунд нерешительно стояла рядом. Потом без единого слова устроилась рядом с ним и очень осторожно положила голову ему на колени.       Он улыбнулся. Ничего не сказал, лишь медленно запустил пальцы в ее волосы.       Так они просидели несколько минут. Не разговаривая. Им обоим казалось, что после всего сказанного сегодня слова вдруг стали не нужны. Качели едва заметно покачивались. Ветер приносил запах жасмина. Юна смотрела в ночное небо.       Собаки с громким лаем пронеслись мимо. Младший неожиданно решил, что старший слишком медленно бегает, и боднул его плечом. Через секунду уже все трое гонялись друг за другом по всему саду.       Юна тихо засмеялась. Потом вдруг снова стала серьезной.       — Лю Линь…       — М-м?       — А ты не боишься?       — Чего?       Она некоторое время молчала, будто собиралась с мыслями.       — Что журналисты однажды узнают обо мне.       Он сразу посмотрел вниз. На нее. Не потому, что удивился вопросу. А потому, что почти мгновенно понял, откуда он взялся.       «Мама опять успела оставить след.»       Он вздохнул. И продолжил гладить ее волосы.       — Ну узнают и узнают.       Юна нахмурилась.       — Это все?       — А должно быть что-то еще?       Она удивленно посмотрела на него.       — Ты же актер.       — Да.       — Один из самых известных актеров страны.       — Тоже верно.       — И тебя совершенно не волнует, что завтра могут написать?       — Нет.       Она не выдержала. Приподнялась на локте.       — Но…они же уничтожат тебя.       Лю Линь усмехнулся. Очень спокойно.       — Не уничтожат.       — Почему ты так уверен?       Он немного задумался. Потом перевел взгляд куда-то вперед. На темнеющее небо.       — Потому что последние двадцать лет они уничтожали меня каждый день.       Юна замолчала. Он говорил без обиды. Без злости. Словно рассказывал давно известный факт.       — Сегодня я слишком холодный. Завтра слишком высокомерный. Послезавтра слишком старый. Через неделю слишком молодой для своей роли. Еще через месяц обязательно найдется человек, который напишет, что я перестал хорошо играть.       Он тихо усмехнулся.       — Потом все повторится сначала.       Юна внимательно слушала.       — И ты привык?       — Нет.       Он покачал головой.       — К такому невозможно привыкнуть. Можно только перестать читать.       Она грустно улыбнулась.       — У нас в Сербии все иначе.       — Расскажи.       Она снова легла головой ему на колени. Немного подумала.       — Конечно, журналисты везде бывают навязчивыми. Но есть границы. Если человек публичный, это не значит, что ему перестает принадлежать собственная жизнь.       Она посмотрела на собак.       — Если актер идет по улице с любимой женщиной, никому не придет в голову неделю обсуждать, какого цвета у нее платье. Или сколько раз они держались за руки.       Лю Линь слушал молча.       — Если артист заболел, это его личное дело. Если влюбился…тоже.       Она тихо вздохнула.       — А здесь…Иногда мне кажется, что человек становится собственностью публики. Не актером. Не артистом. Именно собственностью.       Он долго молчал. Потом неожиданно спросил:       — И тебя это пугает?       — Нет.       Она честно покачала головой.       — Меня пугает другое.       — Что?       — Что ты так долго жил именно в таком мире, что начал считать его нормальным.       Лю Линь ничего не ответил, потому что не мог возразить. Она была права. Он действительно привык. Привык не выходить без охраны. Привык проверять окна. Привык просить врачей хранить молчание. Привык, что любое неосторожное движение завтра окажется на первой полосе. Привык жить так, будто его жизнь никогда не принадлежала ему.       Юна осторожно взяв его руку, переплела свои пальцы с его.       — Знаешь…       Он посмотрел на нее. Она улыбнулась. Очень тепло.       — Мне бы хотелось однажды показать тебе Сербию. Такую…где можно выйти утром за хлебом. Без охраны. Без темных очков. Без страха.       Лю Линь тихо усмехнулся.       — Звучит почти как фантастика.       — Нет.       Она покачала головой.       — Просто как нормальная жизнь.       Он посмотрел на нее так долго, что ей стало неловко.       — Что?       — Ничего.       Он слегка сжал ее ладонь.       — Просто сейчас я вдруг понял, какая у меня появилась мечта.       — Какая?       Он улыбнулся. По-настоящему.       — Когда-нибудь купить маленький дом у моря. Где никто не знает моего имени. Где единственные, кто будет будить меня по утрам…       Он кивнул в сторону собак.       — Вот эти трое.       Юна рассмеялась.       — И я.       Он перевел на нее взгляд. И улыбнулся еще шире.       — И ты.