From Past to Present

Мариам сидела за столом в окружении пастели и цветных карандашей и усердно, высунув кончик языка и нахмурив брови, очерчивала контур очередной красочной картинки. Когда Кавех обратил внимание на возможность нейропатии от использования препаратов вкупе с другими лекарствами, девочке поспешили назначить новое лечение, а саму малышку загрузили делами, развивающими мелкую моторику. Кавех проводил все свободные часы в ее палате, наблюдая, как она рисует и периодически отбрасывает карандаш, пытаясь избавиться от неприятной острой боли. Но она держалась. Во всяком случае, за время, пока Кавех с аль-Хайтамом следили за ее здоровьем, чтобы впоследствии провести операцию, у нее не случилось ни одного рецидива, пусть ситуация и оставалась шаткой. Мать девочки, женщина по имени Дилара, отличалась редким для родителей в подобном положении чувством юмора. Он лишь единожды видел, как она плачет: в день, когда аль-Хайтам в своей циничной манере сообщил о нестабильности её состояния. Слезы лились крупными блестящими каплями. Когда уголки её губ дрожали, она ещё больше напоминала собственную дочь: такую ранимую, ослабшую. Кавех поражался тому, что они не боялись. Возможно Дилара уже отдала Мариам всю любовь, которой обладала, и теперь ей оставалось лишь смотреть, как ее девочка медленно растворяется в больничном воздухе. Он не знал точного ответа, но верил, что в его силах противостоять этой жестокой болезни. Кавех вошел в кабинет. Девочка на долю секунды расплылась в улыбке, не поднимая головы от работы. — Привет, Мариам, — произнес он, присаживаясь рядом. — Мама уже уехала? — Она сказала, что оставляет меня с Вами и доктором аль-Хайтамом. — Она верит, что ты справишься. Мариам понимающе кивнула. На листе бумаги вырисовывался морской берег: голубое небо, усеянное чайками и не менее яркие волны, покрытые бликами от света. Для своих лет она рисовала очень хорошо, подумалось Кавеху, но помимо этого ему бросилось в глаза и другое: кончики пальцев, не находящие опору на мелке, сосредоточенное лицо, на котором изнеможение смешивалось с увлечением. Чем больше он думал, тем сильнее сжималось его сердце. — Доктор Кавех, мне ещё надо сделать математику, — сказала девочка, оторвавшись от рисунка. — Тебе нужна моя помощь? — А вы можете помочь? — она хитро показала зубы, будто искала повода подшутить. — Как, ты думаешь, люди становятся врачами? Они долго и нудно считают примеры, решают задачки, сидят над уравнениями, — Кавех вздохнул с преувеличенной тоской. — Чтобы понять, где болит, мне пришлось сначала выучить все функции и таблицу умножения. Хочешь, научу? Мариам живо замахала руками, заставив Кавеха засмеяться. — Ладно-ладно, не будем. — Сначала я выучу это, — она ткнула пальцем в место, где под множеством листов бумаги лежал учебник. — А потом займусь всем остальным. — Уже такая взрослая! Распределяешь время как профессионал! — Вам нужно отдохнуть, — Мариам с укоризной скорчила серьезное лицо, но Кавех едва сдерживал очередной прилив смеха. — Тебе тоже. Я позову медсестру, чтобы она поставила капельницу. Он смотрел на то, как Мариам разглаживала одеяло, взбивала подушку и утопала в белых простынях. Его взгляд вырезал с особым тщанием образ девочки из больничного отчаяния, но даже это не помогало скрыть рассеянность, скрытую под храбростью. Тело заныло. Он дождался, пока шорохи из-под одеяла прекратятся, а затем скользнул к двери, но прямо перед ним возникла фигура. До боли знакомая фигура. — У Мариам с утра был приступ тошноты. Она сильно теряет в весе. — Я считаю, что операция поможет улучшить ситуацию, — тут же выпалил Кавех. За время их вынужденного соседства он научился быстро переходить от нежной интонации для детей к серьезному и уверенному тону. Аль-Хайтам зачастую воздерживался от дальнейшей «проверки знаний» и оставлял лишь несколько указаний. — Ты оперируешь её завтра. Сегодня ей отменят лекарства. — Я помню, доктор аль-Хайтам. Тело заныло от неизбежного. Безусловно, физически он был готов, но снова расфокусировать взгляд на её бледном лице, губах, сложенных в улыбке, чтобы заметить границы опухоли, состояние тканей — он точно не справится. Кавех опустил взгляд, вспоминая предыдущие МРТ, где опухоль угадывалась рассеянным пятном. Он оперировал вслепую, но ничего не оставалось. Аль-Хайтам перевел взгляд на кровать девочки. — Нельзя давать ребенку лишнюю надежду. Это непрофессионально. Снова об этом. Кавех ощутил, как голова сжимается под напором тисков. Рот медленно открылся. — Мариам совсем одна в этой больнице, её мать работает днем и ночью, чтобы она могла жить здесь и лечиться, её руки не способны даже удержать мелок в руках, — слова звучали в унисон с ударом молоточка о наковальню в ушах. Кавех заметил, что дрожит от злости, только когда обернулся в сторону зеркала. Аль-Хайтам выглядел непреклонно. — Ты так занят попыткой убедить себя в правильности своих действий, что не видишь, как она держится за эти фразы. Глаза распахнулись. Кавех отступил. — Надежда — это все, что есть у этих детей, — медленно начал он. Глаза от чего-то защипало. — ...А привязанность к пациентам — это роскошь, которую онколог, особенно детский, не может себе позволить. Непозволительная роскошь. А он тогда жалкий идиот, продлевающий своей привязанностью агонию. Свою и ее. Поперек горла встал удушающий стыд за своё положение, презрение и недоверие. Но кое-что волновало его куда больше — во взгляде человека, обязанного заботиться о детях, не было ничего теплого и понимающего. Кавех встретился с аль-Хайтамом глазами, но не увидел в них ни принятия, ни снисхождения. Тот видимо тоже ждал, пока Кавех разыщет свою ошибку, но ответа не последовало. Они смотрели друг на друга, не смея заговорить: по телу Кавеха с бурлением распространялось ошеломляющее непонимание — последнее уравнение, не имеющее решений, заставляло его тело дрожать, как от удара. Он был хирургом, был детским врачом, а аль-Хайтам будто являлся статистом для имиджа больницы. Тишина резко оборвалась: Мариам шумно выдохнула и зашевелилась — они оба обернулись на звук. В голове звенело отчаянное осознание — они здесь, это их пациентка, они должны помочь ей. — А ты никогда не пробовал узнать о своих пациентах что-то, кроме имени, возраста и диагноза?! — прошипел Кавех. Аль-Хайтам наконец снова удостоил его взглядом. Надменности в нем было настолько много, что, казалось, Кавеху стоило бы подчиниться и признать свою ошибку. — Мне не нужно ничего кроме этого, — произнес аль-Хайтам, как ни странно, перейдя на полушепот. — Имя — чтобы заполнять отчеты и вести медицинскую карту, возраст — чтобы рассчитывать дозировку лекарства и обезболивающих и диагноз — чтобы выбирать самое эффективное лечение. Кавех не верил, что это говорят ему. Не здесь, не сейчас, не перед Мариам, которой он обещал помочь с математикой. Он искал закономерность, пытался унять свое раздражение, но тут в лицо ударила правда. Он не ненавидел детей, не пугал медицинских сестер, не пытался унизить Кавеха или посоревноваться с ним в профессионализме. Он был роботом, абсолютно безразличным ко всему не относящемуся к его специализации. — Ты оперируешь ее мозг, ее опухоль. Тебе не помогут знания о ее желаниях или планах на завтра. Если ты отвлечешься, планов может и не быть. Кавех бросил взгляд на Мариам и вышел, стараясь не хлопнуть дверью. Ему казалось, что он занял слишком места, позволил себе слишком сильно оступиться. Чувство вины достигло горла удушающей неприязнью. Он спасет девочку. Он знает, как лучше. Он делал это тысячу раз. Остаток дня он провел в работе. Разговоры с матерью Карима о прогрессе лечения, чтение о новых препаратах, которые предложила им Нилу. Аль-Хайтам присутствовал на консультации, но когда ему приходилось вставить слово, Кавех тут же подбирал синоним помягче. А говорил он действительно грубо, даже несмотря на вполне достаточные улучшения. — Госпожа, Карим заметно поправляется. Но мы хотели бы предложить попробовать новый препарат для таргетной терапии. Я написал для Вас всю основную информацию здесь, — Кавех придвинул женщине несколько бумаг, полностью покрытых рукописным текстом. Кавех и не думал, что прочитает столько исследований всего за пару дней. Но, если этот препарат действительно поможет мальчику, это того стоило. — У Вас есть к нам вопросы? Женщина промокнула глаза своим платком и задержала взгляд на лице Кавеха. Аль-Хайтам сидел напротив женщины, но та все равно не обратила на него внимание, а потому он кратко кашлянул. — Решение о Кариме может быть вынесено после консилиума. Все, что предлагает вам доктор, не более чем его личные предложения. Его ситуация, несмотря на отсутствие точных рентгенов, не требует инвазивного вмешательства. Мать Карима со смесью непонимания и отчаяния смотрела на него, будто услышала прямо противоположное словам Кавеха. — Госпожа, аль-Хайтам имеет в виду возможные риски, с которыми может столкнуться Карим. Рак — непростая болезнь, но данное лекарство… — Доктор, просто скажите, выживет ли мой сын? Она обратила свой взгляд к аль-Хайтаму, а тот взглянул на Кавеха, будто ожидая от него слов, решающих проблему. — Мы делаем для этого все возможное. — Вы не отвечаете! — женщина перешла на хриплое восклицание. — Госпожа, мы не можем знать, что будет через неделю-две, — Кавех сложил руки. Его лицо выглядело спокойным, но аль-Хайтам заметил, как нервно он сглатывает. — Я также, как и Вы, хочу знать ответ на этот вопрос. Карим — чудесный ребенок. Он мой пациент, и я готов за него бороться. — Вы обещаете сделать все возможное? — У меня нет другого выбора, — Кавех улыбнулся ей. — Ситуация вашего сына не нуждается в операции и, исходя из статистики, редко заканчивается ухудшением. Все, что нас беспокоит — размытые края на рентгене, но, поверьте мне, этого не стоит бояться. Многие места МРТ просто не различает. Женщина всхлипнула. В кабинете воцарилась тишина, в которой было слышно лишь тихие шаги Кавеха и шум воды, налитой в стакан. — Выпейте и ни о чем не переживайте. Я отвечу на любые вопросы о здоровье Вашего сына, а еще Вы всегда можете остаться с ним и лично убедиться, что мы также заботимся о его состоянии. — Мы сообщим, когда будет окончательное решение. — Большое вам спасибо. Простите меня за грубость, я так волнуюсь за своего сына, — женщина несколько раз низко поклонилась, а затем вышла за дверь. — Ей не нужны твои данные, — начал Кавех. — Она должна знать, что все в нашей клинике прозрачно, — ответил аль-Хайтам. — Теперь тебя заботит имидж больницы?! — аль-Хайтам не ответил, направившись прочь, а у Кавеха наконец появилось время для работы. Спустя час им было написано несколько деловых предложений для аль-Хайтама и Нилу, но смятение его не оставляло: если Нилу и согласится, то аль-Хайтам наверняка предпочтет поставить курс под сомнение и передать вопрос на консилиум. Ему нужно было готовиться к операции Мариам, но мысли занимало совершенно иное. Бесформенное непонимание, похожее на опухоль. Его собственная опухоль — аль-Хайтам. Последние МРТ они получили за несколько часов. Долгие мучительные часы ожидания в кабинете не подарили им ничего, кроме размытой опухолевой ткани: все точно также, как и на снимке до этого. Кавех помыл руки пятнадцать раз, прежде чем снова схватился за нестерильный снимок: тело едва слушалось. Ночью он думал о разговоре с аль-Хайтамом, опухоли, Мариам и ее хитрой улыбке перед очередной шуткой. Глаза так не сомкнулись. Аль-Хайтам с их последней ссоры принял форму статичного наблюдателя, лишь изредка напоминая, что резекция может кончиться неудачей, так как определить границы так и не получилось. Кавех то бледнел, то краснел, то вздрагивал от малейшего сквозняка и любого шороха. — Постарайся удалить максимум. — Я знаю, — раздраженно повторил Кавех, казалось, уже сотый раз за сегодня. Стол был завален снимками. Кавех помыл руки и в раздумиях снова схватил листы. — Ты не сосредоточен. — Я знаю! Хватит комментировать! — огрызнулся он, измеряя шагами комнату. Аль-Хайтам ненадолго умолк, позволяя себе разглядывать коллегу. Для него, подумал Кавех, вся его работа — один большой изъян. — У тебя дрожат руки. — Они не дрожат во время операции, — машинально ответил Кавех, вчитываясь в свои заключения, будто это писал какой-то другой, вероятно, более компетентный врач. Он осознал свой дурацкий жест искренности лишь когда в кабинет постучали. Медсестра. Ему пора. Он молча взглянул на аль-Хайтама, опять погруженного в книгу по сосудистым заболеваниям и на этот раз не постеснялся уйти громко, хлопнул дверью. — Мариам, просто расслабься и дыши, — анестезиолог стукнул пальцем по шприцу и взял руку девочки, чтобы ввести анестетик. — У нас не было операций столько времени, я успел соскучиться! Доктор Кавех, я сообщу, когда все будет готово. Кавех мог лишь кивать или качать головой в отрицании. Он смотрел на бледное лицо малышки, слышал множество звуков от аппаратуры и шепот медсестер, готовящих набор инструментов. Грудь наполнилась воздухом, и ему представилось, как аль-Хайтам удивленно поднимает брови, разглядывая чистые снимки и больше никогда не спорит с его подходом. Он знал, что тело расслабится, когда начнется операция. Он знал, что от него требуется. Но недосып, три чашки кофе перед операцией и напряжение ничуть не помогали. — Доктор, вам дать немного? — коллега встряхнул в руках остатки лекарства. Кавех нервно усмехнулся. — Малышке нужен разумный врач. — Тогда у нас все готово. Удачи. — Она мне понадобится, спасибо. Оперировать третью стадию рака, при которой опухоль была похожа на размазанный по асфальту снежок, было крайне непросто. Помимо рисков вроде застаивания жидкости в желудочках мозга и слишком сильной разницы в давлении Кавех учитывал еще и проблемы в самой опухоли. Когда он осторожно вскрыл черепную коробку, добравшись наконец до самого мозгового вещества, и увидел очаг воспаления, его сердце пропустило удар: на МРТ они видели меньше шестидесяти процентов проблемы. Опухоль пустила сеть, сдавливающую сосуды. — Резекционный нож, — лишь смог произнести Кавех и по его руке ударил холодный металл. Он понимал, что делал лишь на уровне мышечного запоминания. Опухоль разрослась настолько, что при детальном рассмотрении было видно, как она раздвигает ткани мозга. — Зонд. Потоньше. Снова удар холода металла о ладонь. Кавех отодвинул ткани, осторожно проникая внутрь. Он видел мозг, знакомые центры, пример из университетского учебника «Глиобластома головного мозга», но сердце искало подтверждение его опасений и надежд. Он думал о голосе девочки, о том, как он проводил рядом с ней часы, слушая искреннюю болтовню. Кавех хотел быть тем, кого она встретит через пять лет во время осмотра, а при выходе из кабинета спросит мать, а кто этот человек. Он хотел, чтобы у них не было повода встретиться. Но она здесь. И у него нет ничего, кроме знаний и врачебного долга. — Слева может быть опасная зона. Попробуйте зайти справа, — отозвался голос врача, стоящего поодаль: скорее ассистента, чем полноценного коллеги. Кавех кивнул, вынимая зонд и пытаясь оценить размеры практически. Он протянул руку снова, ожидая пинцет и осторожно подцепил слой омертвевшей ткани — опухоль пережала сосуд. Кавех взял скальпель, чувствуя как руки обретают жесткость. Он сделает это. Он вернет девочке солнечный свет не только из больничного окна: Кавех сделал первый шаг и утонул в собственных движениях, позволяя телу дирижировать. — У тебя снова дрожат руки. Аль-Хайтам вернулся в кабинет лишь спустя несколько часов, видимо, лаконично обменявшись с медсестрами парой фраз о ходе операции. Кавех безжизненно сидел в кресле, разглядывая сухие раздраженные ладони: даже если бы он хотел ответить ему, то просто не мог раскрыть рот. — Ты смог удалить максимум опухоли. Это лучше, чем ничего. Такая сладкая, почти приторная похвала. Он так лелеял мысль о том, что аль-Хайтаму придется признать его значимость во что бы то ни стало, что теперь считал это такой же глупостью, как мечты о том, чтобы стать великим футболистом или супергероем. — Я не смог удалить все. — Это и не входило в твои обязанности, — произнес аль-Хайтам, присаживаясь на свое место. — Я должен был что-то предпринять. — Она еще отходит от наркоза. Все решения по дальнейшему лечению будут приняты после этого. Остальную часть скорее всего можно удалить медикаментозно. Кавех сжал ладони, смотря на побелевшие костяшки. Ногти кололи кожу. От боли он разжал руки. — Перед операцией мы с Мариам успели поговорить, — начал Кавех. Слова сжимали шею и лёгкие. — Она была уставшей, но узнала меня. Я хотел успокоить и искал слова поддержки, но она, — он замолчал. — Мариам спросила, больно ли умирать. Аль-Хайтам внимательно смотрел на губы Кавеха, произносящие эти слова. Его лицо вновь перестало выражать что-либо, но теперь это ощущалось иначе. Он был заинтересован. — Почему дети так хорошо запоминают это слово? Я сказал ей, что ни за что не допущу ее смерти. Но теперь я не уверен, — голос сломался. — Я не знаю, что делаю. — Ты всё ещё блестящий хирург, не так ли? – аль-Хайтам наконец ответил. Кавех, пораженный, широко раскрыл глаза. — Но ведь... — Это очевидно. Твои заключения, — аль-Хайтам направил взгляд на стол, заваленный бумагами. — Пожалуй, в этом куда больше профессионализма, чем мне казалось. Кавех удивленно отпрянул. Его хвалят? Успокаивают? — Скоро она очнется, и тебе лучше быть там. — Почему тебя волнует, буду ли я рядом с ней? Она же всего лишь больная опухолью девочка, — Кавех обернулся на него. — Я думал, что тебе безразлична моральная сторона вопроса. — Я всего лишь работаю в рамках протокола, — Кавех сжал губы. Фраза была как нож по стеклу. — Ты можешь сказать что-нибудь кроме этого?! — он почти выкрикнул эту фразу. Аль-Хайтам прищурился. — Что ты хочешь услышать? — От тебя — ничего! — Кавех вышел из своего, хотя нет — из кабинета аль-Хайтама и побежал в отделение интенсивной терапии. В чем-то он действительно был прав: он должен быть рациональным. Но аль-Хайтам не мог ничего сделать. Не ему возвращать Мариам к жизни, не ему исполнять свои обещания. Не ему сидеть у её постели, ожидая, когда всё придет в норму. Кавех толкнул дверь и увидел крохотное неподвижное тело в центре толпы медсестер и терапевта. Кровоизлияние? Кавех задел важный центр? Сердце бешено заколотилось — но тут он заметил, что люди вокруг не выглядели такими уж подавленными. — Доктор Кавех, вы сделали все, что могли. Осталось дождаться, пока она очнется. — Все в порядке? — Ей нужно некоторое время, чтобы прийти в себя. Я полагаю — день или два. Пока сложно говорить, но, во всяком случае, ее состояние нормальное. Кавех с облегчением выдохнул. Он не позволит ей потерпеть поражение. Юсеф шел на поправку. Несмотря на то, что его проблема во многом напоминала проблему Мариам, в особенности невозможность определить границы бластомы, ему было намного легче. Аль-Хайтам больше не говорил с Кавехом ни о чем, кроме работы, но само его присутствие заставляло нервничать. Он чувствовал себя как в первый день: полным злобы и отчаяния. Но теперь к этому добавилась и тревога за Мариам, а шел второй день, как она не могла произнести и слова от слабости. — Юсеф, тебе надо обязательно есть. Пожалуйста, не спорь с папой, когда он ругается. Он лишь хочет помочь, — ласково произнес он, когда отец Юсефа рассказал, что его сын не желает есть. — Я не хочу, — повторил Юсеф, обиженно и стыдливо опуская взгляд. — Тебе не нравится еда? Или дело в чем-то другом? Мальчик поднял глаза и обвел глазами комнату. — Я не хочу есть, потому что на меня все смотрят, — мальчик сказал это очень тихо. — Я хочу сам! Аль-Хайтам, до этого стоявший в дверях, вышел вперёд. — Тебе дискомфортно от того, что вокруг тебя всегда люди? — переспросил он, присаживаясь на стул, который обычно был занят Кавехом. — Ты уверен, что можешь есть самостоятельно? — Да! Кавех потёр переносицу. — Тогда я поговорю с медсестрой. А она с твоим папой, хорошо? — Правда? Так можно? — Нам важно, чтобы ты не испытывал дискомфорт и берег свое здоровье, — ответил Кавех, краем глаза поглядывая на аль-Хайтама. Возможно Кавеху показалось, но тот словно кивнул, опустив голову и подняв её в то же мгновение. — Отдыхай. — До свидания, доктор Кавех, доктор аль-Хирам! Спасибо! — Юсеф слабо улыбался. Кавех украдкой взглянул на аль-Хайтама: тот даже бровью не повел, хотя он сам был готов прыснуть со смеху, как только они выйдут. — Его зовут аль-Хайтам. — Доктор аль-Хайтам, извините пожалуйста! — мальчик неловко отвел взгляд. — Всё в порядке, Юсеф, — произнес он спокойно. Кавех удивленно вскинул брови: позволил ребенку называть себя другим именем? Потрясающее спокойствие. — Ты был у Мариам? — внезапно произнес аль-Хайтам, и улыбка с лица Кавеха тут же растворилась. — Она спит все время, — ответил он. — Я выписал ей лекарства. И обезболивающие. — Обезболивающие? — Паллиативная терапия, — аль-Хайтам будто ждал этого вопроса. — Паллиативная... Что?! Кавех отшатнулся, как от пощечины. — Нам очень повезет, если она сможет прожить неделю. — Ты принял это решение без меня? Она и моя пациентка, аль-Хайтам! Они молча зашли в кабинет. Аль-Хайтам обернулся и тяжело опустил взгляд. Кавех не дышал. — Если ты хочешь сказать, что действуешь по протоколу, я протокольно тебя убью и понесу наказание. — Кавех, — аль-Хайтам произнес это, перейдя на шепот. От звука собственного имени он потерял почву под ногами. Это слово, произнесенное так тихо, что его можно было принять за писк аппаратуры, было иным. И от этого гнев боролся с непониманием и страхом за его пациентку. — Я должен пойти к ней, — он решительно развернулся. — Она не выживет. — О чем ты говоришь?! — Мариам нуждается в твоём присутствии, — произнес он. Кавех в это же мгновение вылетел за дверь. Аль-Хайтам тысячи раз говорил это слово: фиксация смерти перед другими коллегами и в заключениях, перед родителями, пытаясь уловить их взгляд, и, наконец, перед самими детьми. Он пропускал это слово через себя. Смерть для врача настолько же естественна, как маски и перчатки на теле. Но сейчас что-то в этой закономерности дало сбой. Дело было не в Мариам или её диагнозе: аль-Хайтам не понимал, как этот человек может быть на том же месте, что и он, но бояться смерти как огня. Солнце садилось, уступая права ночи, но, даже если бы он хотел заснуть, его глаза не сомкнулись бы. Эта липкая ночь обещала быть долгой.