From Past to Present

С точки зрения медицины рак не является заразным. Клетка с поврежденной генетической информацией становится бессмертной, порождая на свет еще множество таких же. Кавех знал это, но все равно сидел в палате интенсивной терапии с мыслями о том, как скоро и он заразится. Полный скорби взгляд, к которому нельзя было подобрать утешение, серость, которая пролегла на лице глубокой чернотой. Живые покрывались тенью этой проклятой болезни, а Кавеху ничего не оставалось, кроме как видеть и слушать, когда тихие всхлипывания у изголовья становятся единственной связью с пугающей нежеланной реальностью. Сложнее всего поверить в то, что рано или поздно каждый из них сам испытает на себе умирание и смерть. Поверить в то, что смерть — не иррациональна, а одинока, реальна. Воздух покинет тело, сколько бы связей с реальным миром ты бы ни имел. Страх смерти в больницах становился попутчиком на каждой операции, после каждого консилиума, и он знал, что за ним не следует успокоение. Мариам просыпалась и засыпала каждый час, сменяя это состояние вместе с собственным поведением. Она становилась раздраженной после разговоров с медсестрами и Кавехом, вяло, но бесконтрольно смеялась рядом с матерью и начинала плакать, когда оставалась одна. Ей, как и сказал аль-Хайтам, давали обезболивающие, с каждым днём увеличивая дозу, а потом неизбежно переходя на анальгетик сильнее. Кавех проводил в палате часы, слушая ее мирное дыхание, представляя, как оно останавливается, но тут же отмахиваясь от этой мысли, несмотря на то, что в его голове не было ни одного иного образа. И все же работа требовала. Он делал операции на других пациентах, крепче обычного сжимая пинцет, пытаясь избавиться от мороза металла в руке, следил за детьми в отделениях интенсивной терапии, но, даже загружая себя работой, Кавех не мог перестать надеяться. Результаты других операций были блестящими и Кавех понимал, что его горе рано или поздно должно смениться на что-то иное, но он просто не мог. Врач, позволивший ребенку умереть. Врач, способный просто сидеть рядом, пока ребенок пытается уйти. Бог не лишает детей жизни, а вот врач всегда балансирует на этих вероятностях. — Доброе утро, Кавех, — Нилу стала частой гостьей в их кабинете, после того, как Мариам перевели на терапию, поддерживающую её в сознании и относительном спокойствии. — Я принесу все отчёты вечером, как будут известны результаты биопсии Нади, — машинально произнес он, не отрываясь. Нилу покачала головой и присела рядом. — Если у тебя разболится голова от такого количества дел, мы всегда можем сделать МРТ, — горько пошутила она. Кавех улыбнулся, но не засмеялся. Грудь отяжелела, а взгляд Нилу посерьезнел. — Кавех, я настаиваю на том, чтобы ты поехал домой. Слова, произнесенные с таким заботливым спокойствием, обожгли уши. Кавех метнул в нее взгляд, полный отчаяния и раздражения. — Мне нужно быть здесь, чтобы... Он не мог произнести это. Жалость к самому себе, которая теперь стала его постоянной спутницей, душила так же, как беспокойство о больных детях. Он работает хирургом в онкологической больнице и сдерживает истерику после любого ухудшения — почти сюжет для комедии. — Аль-Хайтам позаботится о ней в твое отсутствие, — произнесла Нилу, но Кавех отмахнулся. — Даже не думай об этом, — процедил Кавех сквозь зубы, представляя бесстрастное лицо, на котором написаны безразличие и скука. — Ему плевать на каждого по отдельности и на всех вместе взятых. — Аль-Хайтам тоже беспокоится о Мариам. И его точно так же беспокоит твое состояние, Кавех. — Что он тебе сказал? Что доктор Кавех снижает эффективность всего отделения своим нытьем из-за пациентки? — он нарочно опустил голос, сделав его похожим на голос аль-Хайтама. — Или, может, что я не подхожу для работы здесь, потому что чересчур переживаю? Его тело содрогнулось от собственного голоса. — Как может человек, живущий среди смерти, не знать, что это такое? — наконец выпалил он то, что висело в воздухе. Слова липли к нему после разговоров с аль-Хайтамом, где его называли слишком драматичным и фамилярным. После долгих визитов у пациентов, когда они едва приходили в себя от дозы препаратов и капельниц. Они витали вокруг и ему оставалось лишь сказать это — унизительную, обличающую правду. Долгое и томительное молчание не давало им вздохнуть, будто в легких кружил удушающий газ. Они оба знают, что такое смерть, оба видели ее в остекленевших глазах, поблекшем румянце и тяжести накатывающих волнами всхлипываний. Нилу знала. И Кавех, сквозь гомон снаружи, погружался в этот страх все сильнее. — Аль-Хайтаму тоже нелегко. Я знаю его около трех лет, — Нилу опустила взгляд. — Он не выглядит таким, я знаю, но аль-Хайтам волнуется за этих детей настолько же сильно, насколько волнуешься о них ты. Он просто... не способен осознать эти эмоции, — Нилу говорила это, будто описывала физическое явление. — Объяснить их природу. Как будто они — не его. Я долгое время гадала, что он за человек, но смогла прийти только к такому выводу. — Ты слишком проницательна для подруги аль-Хайтама. И часто тебе приходится брать на себя ответственность за его поведение? — Нилу на эти слова усмехнулась. — Я привыкла разговаривать в таком тоне с пациентами, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Он слишком буквален в своих мыслях. Для него и ты — что-то вроде памятки о том, как себя вести, — она поднялась, хлопнув в ладоши. — А теперь отправляйся отдыхать. Выспись как следует и поешь. Мариам была бы рада видеть тебя здоровым. — Она постоянно отправляла меня отдыхать, — Кавех опустил взгляд, вспоминая их последний разговор накануне операции. — Вот теперь и я тебя отправляю! Нилу ещё ненадолго задержалась, чтобы обсудить детали лечения для Карима и Нади, но тут в двери появился аль-Хайтам. Оба обернулись на звук. — Аль-Хайтам, как твои дела? — Нилу подошла ближе, но было заметно, что её вопрос задан скорее из желания предотвратить неловкую паузу, чем для чего-то иного. — Нормально, — ответил он, а затем встретился взглядом с Кавехом. — Я, наверное, вас оставлю, — Нилу протиснулась в дверной проем, подвинув руками аль-Хайтама. Тот без интереса взглянул на своё плечо, которого она коснулась, а затем сел на стоящий в углу кабинета широкий диван. Кавех почувствовал порыв уйти вместе с ней, но от всего происходящего на тело накатила волна слабости. Он будто постарел и помолодел одновременно. — Ты обедал? — начал аль-Хайтам. Кавех не без удивления неуверенно помотал головой. — Тебе надо есть. — Почему тебя это волнует? — огрызнулся Кавех, но теперь понял, что на аль-Хайтама не получается злиться. Его существование в какой-то момент стало обыденным, как сожительство с надоедливым соседом в университетском общежитии. — Мариам просыпалась. Ждала тебя, — начал аль-Хайтам. — Я сказал ей, что ты отдыхаешь, и она успокоилась. — Почему ты не сказал мне? — вспыхнул Кавех, пока уже поднявшийся с дивана аль-Хайтам кипятил чайник. — Я должен был быть там! — Ты, — голос аль-Хайтама стал жёстче. — должен быть готовым к работе. Твоя обязанность — лечить, а не калечить. — Ты опять за старое? А ведь Нилу только убедила меня, что ты хороший человек! Аль-Хайтам поднял брови. — Об этом вы говорили? — на его лице показался интерес. — Не только, но, по существу, так и есть, — Кавех пожал плечами, чувствуя себя так, будто его уличают в лицемерии. Но, вопреки ожиданиям, аль-Хайтам больше ничего не сказал, поставив перед Кавехом сладкий чай. Кавех поднял взгляд, когда руки аль-Хайтама отпустили чашку: тот был сосредоточен, но тело не выдало никакого мимического или невербального ответа. Аль-Хайтам просто так сделал ему чай, потому что не смог спокойно сидеть на диване? — По-твоему, я всё ещё легкомысленный идиот? — он горько улыбнулся, скорее посмеиваясь над собой и собственной беспомощностью. — Нет. И никогда не был, — ответил аль-Хайтам. Себе он сделал немного кофе и теперь ждал, пока оно перестанет дымиться. — Ты — блестящий нейрохирург. После твоего вмешательства детей достаточно выходить и они уже готовы к выписке. Кавех опешил. — Но ведь, — глаза широко распахнулись. — Пей чай. Кавех, пытаясь побороть удивление, подчинился. Ему удавалось ни о чем не думать, обратившись всем сознанием к произошедшему: чаю, разговору с Нилу про аль-Хайтама, значение его слов, которое било по нему сильнее чего-либо. Чай в его руках был идеальным — именно столько сахара он всегда добавляет, когда кофе в его организме уже заменяет лимфу, но дрожь никак не унимается. Аль-Хайтам снова поднялся, а затем достал откуда-то из-под своей части стола кусок пирога в бумажном пакете. — Нилу просила передать тебе, — добавил он, но Кавех едва мог поверить, что это всё — правда. — Так я перестану быть неэффективным? — Так ты сможешь вернуться к Мариам. Чай остался недопитым, когда Кавех, глядя себе под ноги, поспешил в отделение интенсивной терапии. Сколько времени он потратил на бессмысленный перерыв! В палате была холодная свинцовая тишина. И ни одного иного звука. — Как она? — глаза защипало от неизбежного. — Доктор Кавех, — медсестра в растерянности повернулась к нему, закрывая своим телом девочку. Продолжения не последовало, хотя они смотрели друг на друга минуту, две, вечность. Он не слышал ничего, кроме оглушительного звука собственного сердца. — Мариам? — позвал Кавех, не отрывая взгляда от покрасневшего лица медсестры. — Мне очень жаль, доктор Кавех, — произнесла она одними губами. Её плечи содрогнулись в кратком вдохе. — Ей не было больно, — прошептал он в пустоту. Женщина кивнула, закрыв рот рукой. Кавех не заметил, как остался в палате один. Он сидел на стуле у изголовья. К умершим не спешили. Да и чего торопиться? Больше никаких мучений, никакого страха, никакой лихорадки. И всё же, разглядывая её пальцы под одеялом он не мог сдержаться. Всего пару недель назад она рисовала днями напролет: морской пейзаж, лицо Дилары с большой родинкой на щеке и цветы, которые приносили медсестры. Она могла бы больше никогда не чувствовать запах больницы, переехать в приморский город и полюбить кого-нибудь. Её любви к жизни хватило бы и мёртвому, но теперь от нее осталось лишь бледное тельце в пустоте белой комнаты. — Доктор Кавех. Голос прозвучал в унисон с приветствиями Мариам из далёких воспоминаний. Он прикусил язык, чтобы полупустая больница не узнала, что нейрохирург в онкологической больнице обливается слезами, но подступившая к горлу тошнота превратила его в оголенный нерв. Он едва повернул голову и увидел... кого он мог увидеть в дверях палаты? Их пациенты — одни и те же дети, на их консилиумах — одни и те же люди. Кавех закрыл глаза. Если бы аль-Хайтам заговорил сейчас, Кавех бы ударил его, но тишина была такой пустой, такой отчаянно удушающей, что ему на мгновение показалось, будто он ошибся и никого тут нет. Под закрытыми веками проступали узоры усталости. Он зажмурился, чтобы избавиться от головокружения, расслабился, а затем, наконец, огляделся. — Ты сделал всё, что мог. Даже больше, чем требовал протокол. — Какая разница, если она умерла? Аль-Хайтам не ответил. — Ты не можешь спасти всех, — снова начал он. Кавех застонал от бессилия. Сколько ещё раз его отчитают? — Я знаю, аль-Хайтам, я знаю! — выдохнул он полушепотом. Кавех больше не мог этого выносить. Всё происходящее: и разговор, и Мариам, лежащая рядом, и инстинктивное желание говорить тише, чтобы не разбудить её. — Скоро палату освободят. Нужно идти, — аль-Хайтам оглядел девочку в одеялах с ног до головы. — Госпоже Диларе уже сообщили. Она скоро приедет. Кавех ничего не ответил. Он не мог оторвать взгляд от личика Мариам и, кажется, вовсе ничего не услышал. Голова кружилась от навалившейся бюрократии. Смерть — это тысяча бумажек, притупляющая горе. Он не помнил, как бессильное лицо Нилу сменилось пространством их кабинета. Местом, где несколько часов назад он позволил себе преспокойно пить чай. Теперь оно казалось чужим, каким было в первый рабочий день. Дилара сидела напротив. — Ей не было больно, — произнес Кавех отрешенно, когда женщина сложила руки, подбирая слова. Она не плакала, но в этом поведении не было жестокости. Женщина будто постарела, сжалась, потеряв все, что ей было когда-либо дорого. Кавех не стал бы винить ее, если бы она разозлилась и закричала, но эта оглушающая тишина была для него настоящей пыткой. Аль-Хайтам стоял поодаль, ничего не говоря. Да и не нужны были слова о курсе ее лечения, ошибках, которые они допустили. — Я рада, что ее доктором были Вы, — Дилара подняла на него остекленевший взгляд. — Я знала, что ее смерть лишь вопрос времени. Она с самого рождения в больницах: то отек, то пить не может. Я старалась отгородиться от нее. Наверное, это неправильно, но по-другому я не могла. Мне было проще делать вид, будто это для нее — санаторий. Я много работала, чтобы она могла жить здесь. Но мне пришлось признать правду. Прошу Вас, не вините себя. Я была ужасной матерью, но Вы, — она растянула губы в печальной улыбке. — Самый добрый человек, которого я встречала. — Госпожа, я, — Кавех почувствовал стыд от того, в каком положении оказался. Он заливался слезами у ее постели, а теперь мать этой девочки говорит, что он хороший врач. — Спасибо вам за то, что были с ней. — Мне очень жаль, — лишь произнес он. — Мой старший сын умер вместе с ее отцом незадолго до ее рождения. Я привыкла быть одинокой. Мариам была счастлива, пусть и недолго. Я рада, что вы, — она коротко кивнула на аль-Хайтама. — Были рядом с ней. До свидания. — До свидания, госпожа. Дверь кабинета захлопнулась и Кавех ощутил жжение на кончике носа. Это конец. Это действительно конец. Он чувствовал на себе взгляд аль-Хайтама, но не мог совладать со своим телом. На дрожащие ладони упала капля. За ней — еще одна. Он не помог ей с математикой, не помог с невыносимой болью. И она ушла, как уходят те, кому отмерен самый короткий срок из возможных. Кавех мог только чувствовать, как садится на горизонте солнце, как сквозняк прокрадывается под одежду. Он мог только ждать, когда скорбь отступит. — Ты не мог пообещать ей жизнь, но тебе удалось дать ей покой, — слова аль-Хайтама звучали иначе. Кавех не осознавал откуда они, но смысл их зиял. — Я должен был, — начал Кавех, задыхаясь. Должен был? Умереть вместо неё? Избавить её от рака последней стадии? Он уже не был так уверен. — Я не думаю, что твоя эмпатия была для нее лишней. — Ты ведь сам сказал, что… — Это была ошибка. — Разве? — губы Кавеха дрогнули в безумной улыбке. — Я не сделал лучше никому. Ответ не последовал. Кавех вытер остатки слез, а затем потер руками лицо, чтобы успокоить спазмы грудной клетки и наконец-то перестать рыдать перед этим человеком. — Почему ты хочешь спасти всех? Кавех тупо моргнул, разглядывая свое лицо в зеркале. Желание услышать ответ повисло в воздухе, но он не мог ответить, где именно начинается эта боль. — Мой отец умер от рака лёгких, когда мне было четырнадцать. Он не был курильщиком или пьяницей: занимался спортом, даже марафоны бегал, но ему… просто не повезло. Я не уверен в том, насколько хорошо его лечили, но помню, как мама долго сидела у его постели и… ничего мне не говорила. Кавех запинался, погружаясь в мир, откуда ему давно пришлось уйти. Казалось, что это — ошибка, рассказывать такую уязвимую правду. Но аль-Хайтам внимательно следил за его губами. Он не перебьет. — Мама после его смерти будто тоже… заболела. Она не поднималась с кровати, не ела и не говорила со мной ни о чем. Я, по её мнению, был слишком на него похож. Всё в доме напоминало о нем, а она… не знала, что с этим делать. Аль-Хайтам склонил голову набок, слушая каждое слово. Карта боли, которая искажала лицо Кавеха становилась поразительно ясной: каждое движение, дрожь перед постелью, слезы о Мариам и желание стать опорой для беззащитного. Кавех сам когда-то нуждался в этом. — И, в конце концов, ей пришлось уехать. В один день она разозлилась на меня за что-то. А на следующее утро её уже не было дома. Только записка, номер банковской ячейки и просьба никогда её не искать. — И ты не пытался её найти? — Нет. Я выгляжу как отец. Сейчас еще больше, чем раньше. Она заслужила лучшей жизни, где ничто не будет напоминать ей о смерти любимого человека. — Ты тоже этого заслуживаешь. Глаза Кавеха широко раскрылись. Он медленно повернул голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Казалось, что это сказал не аль-Хайтам, а кто-то другой. Но это действительно были его слова. И ком сожалений и вины раскололся, освободив место для свежего воздуха. — Ты провел детство в одиночестве. Это сказалось на твоем жизненном выборе. Но твоя мать должна была растить тебя. Кавех горько улыбнулся. — Я не виню ее. Если в один день она напишет письмо, я думаю, я смогу забыть прошлое, лишь бы услышать её голос. — Это не обвинения. — Моя мама тоже была упрямой. В этом мы с ней похожи. Я думаю, иначе у меня не получится. — Ты — это ты. Не отец, — завершил свою фразу аль-Хайтам. Кавех смотрел и не произносил ни слова. Только глубоко дышал, пытаясь впитать как можно больше этого кратковременного успокоения. — Спасибо. — Благодарить нужно трижды. — Ты невыносим. Кавех провел рукой по щеке, а затем опустил взгляд на недопитым чай. Якорь его отношений с аль-Хайтамом был брошен. И он, разглядывая жидкость на дне, мог думать лишь о желании поспать. — У меня операция с утра, — произнес Кавех, всё ещё ощущая неловкость. Я отдохну здесь. — Да, спокойной ночи. — Спаси… — Кавех сомкнул губы. — Пока. Тело поддалось мягкости дивана и глаза закрылись сами собой, погружая тело в поверхностный сон. Боль никуда не делась, но аль-Хайтам был первым, кому он позволил узнать что-то о себе. Он был слишком понимающим, чтобы находить эти слова. Он, как и сказала Нилу, действительно не похож на то, кем он является.