From Past to Present

— Ты так мило улыбаешься, аль-Хайтам. Макнуна произнесла это едва шевеля губами, теряясь в каждом слове, но смысл прозвучал отчетливо. Аль-Хайтам наклонился поближе, чтобы уловить звук ее голоса, больше похожий на череду резких вдохов и выходов, но в ответ получил лишь добрую улыбку. Она будто уже была не с ним, и в то же время ее сознание было как никогда ясным. С тех пор, как аль-Хайтам перешёл в старшую школу, его бабушка Макнуна начала терять память. Ее мозг будто переносился куда-то далеко: она не лишалась сознания, не переставала дышать — ее тело просто распадалось на кусочки, сохранившиеся от разных времен. Он видел, как она ищет по шкафам в поисках своих карманных часов, а потом, когда он ее окликал, она смотрела вдаль затуманенным взглядом, произнося «Ах, да! На кухне!» скорее себе, чем аль-Хайтаму. Его бабушка абсолютно не признавала реальность, но вовсе не от нежелания — она просто не могла. Порой она смотрела на внука, но видела своего мужа в далекой молодости, различала голос юного студента, чувствуя перед собой собственного сына с крохотным ребенком на руках. Ее врач, когда аль-Хайтам раз в месяц привозил ее на консультации в период выпускных экзаменов, говорил, что лучше не пытаться переубедить. Он посоветовал найти с ней точки соприкосновения, не требующие лиц или имен, но подстегивающие ее память. А бабушка, будучи из династии учёных, не оставляла ему вариантов. Когда школа закончилась, он без раздумий подал документы в медицинский университет. Когда-то Макнуна стояла во главе одного из крупнейших медицинских советов, специализирующегося на онкологии и, в особенности, на методе лечения, при котором на опухоль сначала влияли светочувствительные клетки, а затем — лучи света определенной длины. Она была связана с медициной так крепко, что ни одна болезнь не могла этого стереть, и помнила об этом даже в моменты полного психологического истощения. Аль-Хайтам, поступив в университет, уделял бабушке все меньше времени, но понимал, что с каждым днем ее память все больше отгораживает ее настоящую от реальности. Макнуне нравилось слушать о науке. В их семье каждый был знаком с ее деятельностью, а потому аль-Хайтаму достаточно было вспомнить фрагмент из ее докторской о биопсии после первых исследований, и она тут же пускалась в рассуждения о своей работе, будто в ней никогда не было болезни. — Я не улыбаюсь, Нуна, — уточнил он, сидя у её постели. Она сжала его ладонь, мягко целуя кончики пальцев. Аль-Хайтам опустил голову, пытаясь различить что-нибудь на морщинистом лице, но Макнуна долго молчала. — Запомни. Твой отец жил так, твой дедушка жил так, — она помолчала. — В любви. И ты должен полюбить. Ты поймешь, как это. — Я — не они. — Ты не такой, как они, — я знаю. Ты не осознаешь, что это — твое. Но твое сердце… Человек всегда выберет любовь, — произнесла она. — Ты так мило улыбаешься. — Нуна, я не улыбаюсь. — Если ты человек — предпочти любовь, — пропела она тонко, почти невесомо. А затем исчезла, также, как исчезала всегда, будто знала больше, чем какой-либо другой человек. Но кое-что аль-Хайтам не мог постичь. С тех пор как бабушка растила его маленького после смерти родителей, ее жизнь не покидали две вещи: наука и поэзия. Она обращалась с аль-Хайтамом, несмотря на всю его отчужденность и прямолинейность, как с настоящим биологом. Он пошел в школу, как только наступила его пятая осень, и бабушка всегда радовалась, когда аль-Хайтам приходил к ней, садился рядом и слушал ее взволнованный рассказ о том, с чего началась эволюция. Он слушал, запоминая каждую деталь, а потом замечал, как ее лицо принимает расслабленное, почти заботливое выражение, и в голосе звучит певучесть, когда она читает газели. — Помнишь мои любимые стихи, аль-Хайтам? — спрашивала она с мягкостью в голосе. — Человек без любви — не человек. Если ты человек — выбери любовь, — заученно произнес аль-Хайтам. Аль-Хайтам приготовился к словам обо всем и ни о чем. Она шептала имя Макнуны, поэтессы, будто не подозревала, кому оно принадлежит, говорила с аль-Хайтамом, но он то и дело видел этот по-детски невинный взгляд, в котором нет узнавания или воспоминаний. Аль-Хайтам задержался на ее знакомом до последней морщинки лице, а затем оставил ее. Ей больше не придется мучиться — она отправится туда, где встретит всех, кого ждала и видела при жизни. Кого видела в нём. Чьими именами его называла. Черный листок. В их профессии существовала четкая система координат, ради которой стоило жить каждый новый день на полную: победа, ничья и поражение. Аль-Хайтам считал, что вся его работа сводится к эффективности. Если он избавляет пациента от боли и недомогания — они победили. Если курс лечения растягивается на десятилетия, но дает результат — это шаткая ничья. Но поражение сочетало в себе и сотни афер, и шулерство, и подмешанные карты, и изначально предсказуемый проигрыш. Можно ли считать победой выздоровление, при котором пациенту ампутировали часть тела? Или будет ли поражением попавший на операционный стол особый случай без путей лечения и шансов на выздоровление? Дети в отделении могли назвать десятки слов, означающих разные точки на этих пересекающихся возможностях, но не знать о своем теле ровным счетом ничего. Аль-Хайтам ни разу за свою карьеру не задумался о том, что скрывается за дверьми тех домов, куда больным детям больше никогда не вернуться. Его мир ни разу не вышел за пределы этой плоскости. Но теперь, вспоминая слова Кавеха, его стеклянные глаза от несдерживаемых слез и дрожь в руках, он не заметил, как простоял с раскрытой медицинской картой Мариам больше десяти минут. За дверью послышался шум знакомого голоса — судя по всему, Кавех закончил операцию на доброкачественной опухоли одной из недавно поступивших пациенток. Ситуация была критичной и крайне нестандартной. Кавех, как хирург, не мог ничего обещать, но сейчас его голос звучал спокойно. — Давно не виделись, аль-Хайтам, — Кавех прижался спиной к захлопнувшейся двери. Он выглядел необычно взволнованным, озадаченным. — Как прошла операция? Кавех приложил холодную руку к лицу, чтобы остудиться. На улице стояла удушающая жара, но с хорошей вентиляцией повезло лишь лаборатории на цокольном этаже и операционной — по понятным причинам. — Я сейчас займусь заключением, — машинально ответил он, будто знал наверняка, что ждут от него именно этого. Кавех смотрел в окно, переводил взгляд на сваленные в кучу бумаги, а потом обращался к двери. Он смотрел куда угодно, но только не на аль-Хайтама. — Пациентка прошла курс лучевой терапии. Удалось ли удалить опухоль? Кавех поднял голову, и на его лице теперь читалось безразличие. Кавех раньше не давал таких односложных ответов, а аль-Хайтам раньше никогда не задавал столько вопросов. — Да, я удалил максимум. Ты ведь все равно прочтешь документ. Я не скажу тебе ничего особенного. Аль-Хайтам не ответил. Слова Кавеха были на редкость логичными. — Пожалуй, да. Кавех сел за стол, взял пустую карту. Надя. Ее случай все еще не давал ему покоя. Рентген показал опухоль, но границы были размыты — слишком размыты, чтобы уверенно ставить диагноз. Он отправил биопсию два дня назад. Результаты должны были прийти сегодня. Он отложил карту, взялся за другую. Работа. Только работа. В голове ещё никогда не было так много хаоса. Кавех думал о прошедшей операции, воспроизводил все особенности этого случая, стремился выдержать в заключении тот самый ледяной отстраненный тон, с которым выражался его коллега. Он ненавидел быть обязанным. Особенно аль-Хайтаму. Его вчерашняя слабость, которую он не желал воскрешать в памяти, в любой момент могла стать нравоучением. Что мешает аль-Хайтаму в любой его оплошности надавить на этот рычаг? Столько раз он чувствовал себя униженным, будто обязан испытывать стыд за свое желание заниматься своей работой, и все из-за аль-Хайтама. Кавех старался понять его: воспроизводил в голове слова Нилу, представлял, как этот человек ещё не остался безработным с его отношением к своему делу. Вдруг до их встречи аль-Хайтам помогал няням стирать покрывала и взбивать детям подушки? Абсурдность этой мысли заставила Кавеха поморщиться. Он не знал, куда деть свою неловкость. От работы голова начала безжалостно гудеть настолько сильно, что не помог даже глубокий вдох, который обычно решал проблему резкой гипоксии от усталости. Кавех едва смог поспать пару часов и даже не мог предположить, сможет ли теперь справиться с ночными сменами. Он был готов оперировать несмотря ни на что, но после всего произошедшего за сутки его голова отзывалась ударом на каждую попытку пошевелиться. Ему стало ещё неуютнее от того, что аль-Хайтам потратил своё драгоценное время на его страдания и ждал, пока тот заснет. Это не могла быть забота. Наверное, проблема эффективности при сегодняшней операции вынудила так его опекать. Аль-Хайтам же выглядел таким же невозмутимым, как и всегда, хотя на столе уже бесхозно стояли две пустые кружки из-под кофе. На кончике языка возникла горечь, а у Кавеха зародилась идея. Помнить что-то о людях непросто. Кавех никогда не смотрел на аль-Хайтама, чтобы узнать о нем что-то. Для него коллега все это время оставался неприятным соседом, от которого исходило желание разделаться с работой побыстрее. Будто он скучает, спасая жизни. Но теперь вопрос встал ребром: стоит ли добавлять густые сливки или он обходится черным кофе? Насколько крепкий напиток нравится ему? Любит ли он кофе или пьет его из необходимости быть бодрым? Спит ли аль-Хайтам в принципе? Он хотел всего лишь отплатить за оказанную ему доброту, но не знал, как поступить. Казалось, что лучше вместо этого невнятного жеста завести разговор, и все же он не был к этому готов. О чем им говорить? Даже если ему очень хотелось бы — кроме работы у них нет общих тем, а услышать вновь слова о непрофессионализме он боялся, как огня. Кавех выдохнул, сосредоточенно сжав чашку и разглядывая линии на свободной руке. Линия жизни, линия удачи, линия любви… — Могу я взять её? — рука, вторя всем опасениям Кавеха, указала на чашку. Его чашку. Он не заметил, как подошел аль-Хайтам. Тот стоял достаточно близко, чтобы точно обратить внимание на его странное поведение, но, в то же время, сохранил дистанцию. Аль-Хайтам окинул взглядом кофейный уголок, который заметно разросся с тех пор, как Кавех устроился сюда работать. Изначально тот был причиной ходить на работу и терпеть циника на соседнем стуле, вот только аль-Хайтам, на удивление, спустя время сам начал покупать туда сливки или сахар. Его взгляд задержался на Кавехе с чашкой в руках. — Ах, Боже, конечно, — голос зазвучал предательски тихо. — Если она нужна тебе — я не возражаю, — добавил аль-Хайтам, когда Кавех попытался отмахнуться от собственного преступления. — Нет, дело не в этом, — напирал он, но, увидев внимательное лицо аль-Хайтама, почувствовал порыв сдаться. — Какой кофе тебе нравится? Аль-Хайтам вскинул брови. — С молоком. — А как много? — с надеждой спросил он. — Половина. — А сахар ты любишь? — В кофе — нет. Аль-Хайтам казался непроницаемым даже сейчас, когда за утро они не успели обменяться ни одной фразой о предстоящей работе. — Могу я взять её? — повторил аль-Хайтам тем же ровным голосом. Кавех набрался храбрости, будто аль-Хайтам мог убить его за чашку, и сжал ее покрепче. — Я приготовлю. Чашка с кофе с глухим стуком оказалась на столе. Приготовление напитка для кого-то было почти ритуальным занятием и неизмеримой благодарностью, но аль-Хайтам остался таким же, будто между ними никогда не существовало того разговора. Кавех почувствовал себя невероятным идиотом, будто выпустился из университета позавчера и только узнал, кем будет работать. Какое-то удивительное осознание: их отношения не изменились. Кавех все еще не представлял, как доверять аль-Хайтаму часть работы, а аль-Хайтам все так же иногда отвергал его планы лечения. Между ними на столе стоял кофе, и в голове зародилась отчаянная мысль вылить все это аль-Хайтаму на колени. — Тебе нравится? — Кавех нарушил тишину и, когда аль-Хайтам поднял голову, указал на напиток. — Это похоже на то, что я делаю обычно, — ответил аль-Хайтам. — Я серьезно. Тебе нравится кофе, который я приготовил? Да или нет? Аль-Хайтам уставился на него непроницаемым взглядом. Он зашел слишком далеко? На подобные вопросы стоит фильтр? Кавех заставит аль-Хайтама самоуничтожиться? — Да, — аль-Хайтам провел пальцами по кружке. — Ты не знаешь, — произнес Кавех с разочарованием. Он до последнего хотел верить, что аль-Хайтам просто не хочет быть вежливым или заботливым, но ответ настиг его абсолютно случайно. Аль-Хайтам на самом деле не знает, как себя вести. Несказанный вопрос окутал пространство густым туманом. Воздух в легких будто сжался. — Почему ты помог мне вчера? В смысле, — Кавех запнулся, пытаясь не смотреть ему в глаза. — Почему ты выслушал меня и поддержал? Зачем ты сделал это? — Тебе нужно было прийти в себя, — ответил аль-Хайтам. Он больше не пытался изображать работу и полностью отложил свои документы. — Смерть Мариам, очевидно, нелегко тебе далась. Часто молчание и удерживание боли внутри приводит к саморазрушению. Она напомнила тебе о прошлом. Я подумал, что ты хотел рассказать об этом кому-то. Он стоял неподвижно, будто приговоренному к смертной казни только что сказали, что он невиновен. Аль-Хайтам говорил, будто цитировал конспекты и учебники, но знал, как оперировать этими цитатами. Он был бы неплохим хирургом: и без рентгена знал, где локализуется проблема. И в голове не появлялось ни малейшего представления, как к нему относиться. Кавех в смятении бросил взгляд на стопку неизученных бумаг. Как бы мир ни нуждался в остановке, перерыве на его самобичевание, ему придется что-то делать. Теперь его положение выглядело еще унизительнее. Раньше он считал, что его провал доставлял аль-Хайтаму удовольствие, но тот мало того, что ничего не чувствовал, так еще и думал о нём. В кабинете будто закончился воздух. Кавех в самом деле чувствовал, будто занял слишком много места. — Я прогуляюсь до лаборатории. Результаты Нади до сих пор не прислали. Неужели у всех лаборантов сегодня выходной? — Мне тоже нужно туда. Кавех поднял брови. Когда аль-Хайтаму действительно нужно было куда-либо, тот без особых формальностей шел и нарушал привычный порядок вещей своей физиономией. — Глупости. В лабораторию вообще никто не ходит. Один раз побеседовав с Сайно, можно только захотеть уволиться. — Случай Нади может быть интересным для него. — Вы с ним два сапога пара. Кавех сказал полуправду. Сайно, человек, с которым они с недавних пор начали пересекаться всё чаще, выглядел редкостно плохо. Конечно, лабораторные исследования не подразумевали общение с людьми, но и общение с душевой не исключали. Хотя, Кавех бы не удивился, если бы ему сказали, что Сайно болтает с мыльницей. Непостижимый коллега. Как и все в этой больнице. — Сайно знает об этом? — аль-Хайтам уже расстегнул халат, намереваясь отправиться в душный цокольный этаж. — Только не говори, что ты ещё и рассказать ему собираешься. — Нет. — Вот и помалкивай. Сайно вытирал руки, пристально разглядывая двух запыхавшихся докторов. — Сайно, только не говори, что ты уже уходишь! — голос Кавеха сорвался. — Лаборатория переехала на четвертый этаж. Там то, что ты ищешь, — невозмутимо ответил он. — Что?! — Кавех был готов рвать на себе волосы. На пути в цокольный этаж они встретили женщину в халате, которая, пробегая мимо них с бешеной скоростью, крикнула, что на четвертом этаже надо забрать готовые анализы. Они с аль-Хайтамом тут же направились за ней, но, как оказалось, она говорила сама с собой и вовсе не хотела их запутать. — Твоя коллега сказала, что мы должны найти тебя, — аль-Хайтам выступил вперед. Кавех услышал, как тяжело он дышит, пытаясь выровнять дыхание. — Я пошутил, — Сайно довольно улыбнулся, смахнув с лица пот. — Сайно! — крикнул Кавех ему вслед, когда он отправился внутрь, жестом запретив им идти за ним. — Из-за вас пришлось снова мыть руки. Кавех брезгливо оглядел его с ног до головы. — С тебя точно не убудет, — ответил он, а затем вскрыл конверт и, не отходя от лаборатории, принялся читать. Аль-Хайтам заметил, как изменилось его лицо, сменяя поочередно ужас и решительность. — Что думаешь? — ирония в голосе Сайно исчезла. — Мои опасения подтвердились. Но я даже не думал, что все настолько… Он не смог договорить. — Когда ко мне пришел этот материал, я даже не думал, что для точного результата придется проводить иммуноанализ. Я удивился, когда антитела не окрасились. Аль-Хайтам пристально посмотрел в их сторону, ожидая заключений, но Кавех вдруг снова обратился к нему. — Ты что-то хотел здесь? Оставайся. Я пойду в кабинет, — Кавех тут же исчез, растворившись за поворотом. Аль-Хайтам повернулся к Сайно. Тот уже закатывал рукава. — Так что ты хотел? От тебя я ничего не получал. — До свидания, мне нужно идти. Сайно поднял брови. — Попрошу у Нилу направление на МРТ для тебя. Ты тоже начинаешь теряться в трех соснах. Или ты просто соврал? Аль-Хайтам покачал головой и пошел следом, не успев даже отдышаться. Он не знал, зачем пошел. Атипичную тератоидно-рабдоидную опухоль крайне сложно диагностировать без проведения конкретных анализов на наличие или отсутствие конкретного белка, регулирующего рост и деление клеток. Чаще всего она встречается у новорожденных, так как их мозг только начинает развитие, и клетки, рост которых тормозится этим белком, начинают заполнять череп бесфункциональной субстанцией. Он подозревал медуллобластому, но все результаты указывали только на эту болезнь. Им нельзя было терять время. Кавех не мог смотреть им в глаза. Он понял, какой горькой может быть привязанность к детям. Написав заключение, он лишь на минуту заглянул к Наде и предупредил медсестру. Он смотрел на край одеяла, под которым лежала девочка, и не мог заставить себя взглянуть выше. — Ты не видела ее мать? — Кавех обернулся к медсестре. Та переключала капельницу. — Нет, доктор. Я думала, она у Вас. Кавех кивнул и собрался уйти, однако девушка, та самая, с которой они неловко улыбались друг другу в первый рабочий день, выглядела обеспокоенной. — У Вас все в порядке, доктор? Я знаю, что произошло, но все же, — произнесла она. Кавех наконец взглянул на Надю. К горлу подступил обжигающий ком. — У нас мало времени, — произнес он, слабо улыбнувшись, на мгновение приспустив маску. — Я поговорю с ее матерью. Спасибо за помощь. — Вы знаете, что делать, — заключила она. Кавех вышел из кабинета, подготавливая речь. Когда он вошел в кабинет, женщина, которую он искал, уже сидела в кабинете, листая книгу. — Здравствуйте, госпожа Айше, — Кавех сглотнул, чтобы унять взволнованность. — Доктор, — она выдохнула. — Господин аль-Хайтам уже все объяснил — он только что был тут. Я приму любое ваше решение. Кавех в изумлении раскрыл рот. Когда аль-Хайтам успел прочитать его заключение? Что он сказал Айше? В ответ всему в кабинет зашел он, с привычной сосредоточенностью в своих действиях прикрыв дверь. — Пациентка справится, если срочно провести операцию и провести курс химиотерапии, — сказал он. Кавех мог лишь кивнуть в согласие. Айше потерла глаза. Книга с глухим звуком закрылась. Она читала молитвенник. — Позвольте мне ничего Вам не обещать, — Кавех поднял отчаянный взгляд и встретился с ее лицом — простодушным и отчего-то понимающим. — Я знаю, что Вы сообщите мне хорошие новости. Не знаю, почему, но знаю. Кавех слабо улыбнулся, пытаясь выразить безмолвную благодарность, но под столом его рука сдавила линию жизни почти до синяка. В голове было лишь то, о чем хирург может сказать даже если разбудить его посреди ночи: диагнозы, симптоматика, ход операции. Он восхищался самоотверженностью многих родителей, сидевших на этом стуле. Иногда их больница получала письма с благодарностями. Кавех не думал, что мог бы получить что-то от Мариам — да и если бы он допустил подобную мысль, ему стало бы ужасно стыдно, — но зная, через что этим людям приходится пройти, он смог лишь кратко кивнуть ей в ответ. Кавех старался не думать о Мариам как о провале: ему часто говорили, что профессионал в его работе тот, кому не приходится носить с собой платок для слез. Но видеть, как ещё несколько человек на его глазах угасают, и вспоминать, как Дилара обращается к нему дрожащим, сдавленным голосом, пытаясь не дать волю эмоциям, которые скрыты под тысячей слоев одиночества, как Мариам взрослеет на глазах, запоминая слова врачей с точностью, — было невыносимо. Он не мог не думать о собственном отце. Кавех знал о своей невиновности. Тогда он не мог исцелить его от рака или помочь маме восстановиться, но видеть собственные слабости сейчас, описывать их в заключении сухим языком диагноза и лечения было невыносимо. Лучше бы они никогда не знакомились. Мариам прожила бы счастливую жизнь, если бы никогда не видела столько белого цвета. — Ты рискуешь повредить мозг, — аль-Хайтам держал в руках рукописную рекомендацию Кавеха по поводу операции. Они обсуждали это уже без малого пятый раз. — Мы должны попытаться. Я должен, — вырвалось у Кавеха. Аль-Хайтам поднял взгляд. — Я не сомневаюсь в твоих навыках, — аль-Хайтам сказал это без эмоции, но Кавех почувствовал, что эти слова должны были что-то значить. — Тогда в чем дело? — Ты слишком много сил тратишь на то, что мог бы и не делать. Кавех горько засмеялся. — Ты считаешь меня идиотом. — Нет, не считаю. Разве я говорил об этом? — он выглядел уязвленным. Кавех ощутил вину. — Я сделаю все, что должен. Аль-Хайтам сел на свое место, но в его поведении явно что-то претерпело изменения. Он доверился Кавеху и удостоил его коротким кивком. — Надя будет готова через пару часов, — аль-Хайтам помедлил. — У тебя опять дрожат руки. В операционной все было готово. Лицо пациентки скрывал ассистент, настраивая приборы. Опухоль, как предположил Кавех, располагалась рядом с центром, отвечающим за движение, а потому он с аль-Хайтамом, хотя тот особо не участвовал в дискуссии, рассуждал, как сократить потери. Рисковать и проводить операцию пока Надя в сознании они не могли. Кавех принял решение удалить все, что не прилегает к центру, а остаток минимизировать медикаментозно. Рядом с ним постепенно исчезали детали, он перестал видеть цвет одежды у медсестер, не смотрел на вращающиеся лопасти вентиляции, не слышал даже своего дыхания. Стоило ему услышать откуда-то издали позволение, он тут же взял в руки инструмент. Кавех не мог думать в операционной, пусть и знал, что не ошибется. Где-то в глубине души ему хотелось остановиться, подождать, пока ситуация станет легче для Нади. Кавех чувствовал, как все дороги его профессии вели к поражению. Он не услышал своего голоса, когда по его руке ударил распатор. И снова его руку обожгла сталь. Сквозь перчатки все это казалось попыткой взломать замок в тайную комнату. Кавех с особой бережностью отвел костную ткань, а затем потребовал ранорасширитель, приставив его к маленькой головке на кушетке. Даже если он способен забыть ключи или потерять в кабинете отчет для Нилу, он никогда не оплошает на операционном столе. Так ему хотелось думать. Сама мысль о том, что еще один человек потеряет кого-то дорогого, что еще одна мать лишится своего ребенка заставляла его продолжать. — Скальпель, — Кавех вытянул руку. Медсестра немедля протянула ему стальной ножик. Он сделал надрез и тут же подпустил ассистента, чтобы тот позаботился о крови. То, что казалось всего-навсего мутным пятном на безупречном рентгене Нади теперь показалось перед ним. — Микроскоп. Перед его глазами все резко помутнело, а затем обрело форму еще более четкую, чем до этого. Кавех склонился, чувствуя, как между его руками и всей жизнью Нади сокращается расстояние. Опухоль, привязанная к двигательному центру, обхватывала его сетью. Кавех закрыл глаза, открыл с той же медлительностью. И тут перед глазами на мгновение — всего на мгновение — всплыла картинка из медицинского учебника «Глиобластома головного мозга». Напряженные до предела руки дрогнули единожды и он тут же разозлился на себя в мыслях. — Следите, чтобы не было кровотечения, — скомандовал Кавех и медленно раскрыл ткани, чтобы избавить девочку от мучений. В его голове перемешались голос Айше, сдавленные слезы Дилары, последние дни с матерью. Все эти люди желали одного: чтобы Кавех сделал хоть что-нибудь. Спас во что бы то ни стало. — Начинаю резекцию. Пинцет. Время потеряло счет, когда Кавех удалил несколько частей опухоли. У него кружилась голова, и все же ему удавалось удалять часть за частью. Шея отзывалась протяжной болью, но он мог лишь на мгновение прерваться, чтобы распрямить грудную клетку и снова вернуться к своей работе. — Мне нужно… — Кавех запнулся. — Нет-нет, подождите. — Взгляд зацепился за особо плотную часть ткани, равномерно прилегающую к мозгу. Кавех зажмурился, чтобы взгляд не терялся. — Подайте коагулятор. С каждым разом, увеличение микроскопа становилось все сильнее и теперь Кавех держал в руках микрохирургические ножницы. Он примерялся, размышляя, как стоит подступиться к этой части. Опухоль может продолжить расти в этом направлении, чего и Кавех, и аль-Хайтам старались избежать. Самой ответственной частью было удаление этого куска. Последний ключ из всей связки, который непременно подойдет к замку. — Доктор Кавех, все в порядке? — ассистентка вывела его из транса. Он не заметил, как перестал думать о чем-либо, кроме сердцебиения в своих ушах. — Да, все хорошо. Я думаю, как удалить эту часть. Вся операция бессмысленна, если мы позволим АТРО распространиться прямо по курсу, — голос звучал хрипло, но, кажется, сказав это, он признал свое несовершенство. Он приставил ножницы и — щелк. — Удалите кровь, проверьте состояние и давление. Можно ушивать. Когда последний узел был наложен, Кавех отшатнулся и сделал глубокий вдох. Голова закружилась. Оказывается, вокруг него было столько раздражителей, такая толпа врачей и медсестер, бессчетное количество лампочек, будто они в мебельном магазине в отделе торшеров, и… аль-Хайтам, ожидающий за стеклянной дверью в предоперационной. Кавех кивнул всем, отмечая, что операция закончена, а затем на свинцовых ногах вышел в предоперационную, бессильно схватив аль-Хайтама за грудки. — Ты по пятам за мной ходишь? — он так устал, что не мог поверить, правда ли перед ним стоит этот человек. Аль-Хайтам потянулся к его запястью, чтобы отнять побелевшие руки, но Кавех вырвал их, оставив болтаться вдоль тела. — У меня нет сил ничего тебе говорить, доктор. — Я все увидел сам, — ответил аль-Хайтам, ожидая, пока Кавех сменит одежду и вымоет руки. Медсестры и ассистенты почти закончили свои дела, а значит скоро эта комната наполнится людьми. Он бросил на аль-Хайтама краткий взгляд, небрежно затянул волосы в хвост и поспешил в кабинет, неспособный думать ни о чем, кроме Нади и своей работы. Аль-Хайтам мог лишь последовать за ним. Надю перевели в обычную палату на следующий день, и аль-Хайтам, чей дневной обход включал и ее палату, медленно толкнул дверь, чтобы не вызвать шум. Девочка лежала, сжимая в руках небольшую книжку. Она удивительно быстро пришла в себя. — Твоя мама ушла? — аль-Хайтам закрыл дверь. Надя отложила книгу и попыталась привстать, чтобы смотреть доктору в глаза. — Она говорила с доктором Кавехом, а он отправил ее домой. Мне сестра Париса сказала. — Хорошо, набирайся сил. — Я себя хорошо чувствую, доктор, — произнесла она, разглядывая свои ладони. — Я видела, доктор Кавех, когда приходил ко мне до операции, так делал. Смотрел на руки. Почему он так делает? — Это может помогать сосредоточиться, — произнес аль-Хайтам. — У него сложная работа. У всех врачей есть свой способ. — А у Вас, доктор, — Надя повернулась на бок. Аль-Хайтам опустил взгляд на табурет, где часто можно было увидеть Кавеха. — Стихи. — Правда? — Да, стихи. — А расскажите? Аль-Хайтам задумался, а затем решительно сел рядом, как это делал его коллега и, недолго думая, произнес. — Человек без любви — не человек. Если ты человек — выбери любовь. Его голос прозвучал спокойно, но Надя отчего-то начала улыбаться еще сильнее. Аль-Хайтам дождался, пока она перестанет и уснет. Он ни на секунду не задумался о том, что значили для него эти слова. Но иногда знакомый порядок слов будто помогал оставить ненужные мысли позади. Надя сомкнула глаза. Аль-Хайтам повторил эти строки и оставил ее, пока в мыслях уже появлялись вариации планов лечения и реабилитации.