What's the Good of Being Good?

Трэвис стоял напротив особняка, не в силах войти внутрь. Он не явился к ужину. Да и вообще не явился. Комната отца была без света — значит, тот вовсе не переживал за сына, но решил для себя, что он ошивается с местной пьянью. И это не было ложью. Трэвис уже трижды пожалел, что согласился примкнуть к стайке хулиганов в старшей то школе. Первым его заданием на пути к сплочённому коллективу был этот новенький мальчик, а точнее — его полное уничтожение. Сейчас он сжимал в руках чужой хрупкий протез, который своими же руками стянул с того мальчика. Хулиганы не стали забирать трофей себе, оставили Трэвису как напоминание, что теперь он с ними. Трэвис понимал, что должен избавиться от улики. Если Сал настучит полиции, протез тут же найдут в его доме. Да, Трэвису всего пятнадцать, но он уже умудрился пробить дно своей мальчишеской сути. А в Нокфелле всегда так было — либо ты, либо тебя. Этой фразой он вечно утешал себя. Прямо напротив дома возвышалась старая церковь, с которой была напрочь связана вся его жизнь. За ней начинался густой лес, простиравшийся более чем на милю. Решение проблемы, куда спрятать улику, пришло само собой. Трэвис согревал пальцы своим дыханием. Лопатой, которую он прихватил из гаража, он принялся выковыривать комья из мёрзлой земли. Выкопав достаточно глубокую яму, он бросил туда протез — как будто хоронил какую-то памятную вещь от дорогого ему человека, которого психотерапевт наказал забыть и жить дальше. Тот легко плюхнулся вниз. Трэвис забросал яму землёй. Но узел в животе не развязался, из шеи не ушло напряжение. Трэвис почувствовал на кончике языка кислый неприятный привкус, и вместо долгожданного облегчения он всё ещё чувствовал себя гадко. Колено, куда часами ранее был воткнут осколок пульсировало от боли. Такова цена за право существовать в Нокфелле. Тут милым добрым мальчикам вроде этого Фишера не место и никогда не будет. Трэвис двинулся по направлению к церкви, покидая лес. Тут так красиво. Трудно поверить, что этот город населяют в основном безумцы, отчаявшиеся и одинокие. Жестокость и злоба выплескиваются на эти улицы чуть ли не каждый день. Изнасилования, избиения, нападения с ножом, перестрелки — здесь это такая же обычная вещь, как розовое шампанское, которое здесь подают даже в забегаловках. Слухов о жутких обезглавленных телах все больше.  Бывает, видишь, как по перечеркнутой косыми лучами осеннего солнца улице вышагивает с иголочки одетый, респектабельный джентльмен, и думаешь — да ну, это все какой-то бред, люди ошибаются насчет этого городка. Вовсе он не безумный и не жестокий. С ним все в порядке, все как надо. Это настоящие прибежище для тех, кто любит долгие ленивые прогулки под нежарким, приветливым солнцем. Этот город — жест божественной доброй воли, элегантный подарок земле. А затем вдруг налетает ветерок и полы пальто респектабельного джентльмена распахиваются, как крылья летучей мыши. Подойдя чуть ближе, ты вдруг замечаешь, что он разговаривает сам с собой. И не просто разговаривает. Он ругается. Лицо у него красное, искаженное гневом. Шея покрыта пульсирующими венами, раздутыми от яростно бурлящей крови. И вот тогда-то твой взгляд и начинает подмечать все эти маленькие подробности: паутину, стянувшую разбитые стекла в магазинах, трещины на лобовых стеклах, разорванные пустые сумочки на тротуарах. Ты видишь все это и думаешь про себя: ну да, все верно, я все еще в Нокфелле. На землях дьявола. Трэвис глядел на церковь, что возвышалась сейчас над ним, и думал: Бог всё видел. Видел, как Трэвис избивал протезника, а потом закапывал то, что должно быть прятало его от жестокого мира. Интересно, какого это — когда никто не может прочитать эмоций на твоём лице? Все мысли и желания Трэвиса были написаны у него на лбу, и ему всегда хотелось скрыть это чем-нибудь, спрятать. У Фишера была эта возможность, и это дико бесило. Трэвис вздрогнул. Пока он вглядывался в тёмные окна церкви, что-то, похожее на огромное пятно, мелькнуло в этих самых окнах. Может… ветер? Трэвис усмехнулся. Этот ветер был у него уже как мантра, которую отец чуть ли не заставил его заучить. Над кроватью возвышаются тёмные тени? Это ветер. Шевелится люстра в амбаре без окон? Коварный ветер и тут пробрался. Дверца шкафа в детской не даёт покоя и вечно покачивается? Вы знаете ответ. Все грехи этого мира были сосланы на ветер. Ветер во всём виноват, так пусть он и разбирается со всей паранормальщиной. Правда, сам Трэвис больше склонялся к тому, что в церковь забрался снующий, не знавший, куда прибиться, бомж. И если так, Трэвис позаботится, чтобы на территории Фелпсов никто чужой больше не рыскал. План был прост: найти потерявшегося, прибегнуть к ругани, обойтись без насилия и выдворить бродягу прочь. Уже внутри Трэвис нащупал включатель, и церковь озарил свет огромной люстры. Но вокруг — никого. Не забился же он в алтаре? Туда нельзя! Даже бомжи должны уважать священное место, куда простым смертным вход воспрещён. Но алтарь был пуст. Трэвис только зря лишний раз побеспокоил это место. Но одна деталь отличалась от общей картины. Дверь, что вела в подвал, была приоткрыта. Трэвис замер, не в силах переварить то, что видит своими глазами. Может, глаза врут? Когда последний раз он был у врача-окулиста? Дверь в подвал нельзя вот так просто открыть обычному, мимо проходившему, зеваке. Даже Трэвис ни разу там не был. Отец хранит ключ от подвала у себя на шее, рядом с золотистым крестиком. Трэвис долгое время считал, что старый ржавый ключ на цепочке — не больше, чем винтажное украшение, и отец просто хочет разнообразия на своей шее. Но стоило ему спросить, как отец отмахивался. От расспросов про подвал отец тоже отмахивался. Трэвису оставалось сложить два плюс два, чтобы провести параллель.  И вот сейчас эта самая дверь открыта.  Конечно, Трэвис просто преувеличивал, и никакой тайны с ключом и подвалом не существует. Просто ручка люка уже старенькая и хлипкая, и кто-то просто хорошо за неё дёрнул. Спускаясь ниже, Трэвис нисколько не переживал. Золотой церковный нож, которым разрезают только хлеб и ничего больше, он прихватил лишь с целью показать бродяге, какие красивые артефакты хранятся там, наверху, и пусть бы тот уже поскорее покинул подвал. Трэвис покрутился вокруг своей оси, недоумевая и хлопая глазами. Перед ним простирались самые настоящие катакомбы. Как те, что были в каждой нокфеллской больнице для более удобного передвижения медперсонала. Но зачем нужны катакомбы маленькой церквушке? Может, отец использует их, когда торопится исповедовать при смерти больного человека? Когда время на счету и проще передвигаться под землёй. Но не прямо же в дома вели эти туннели! Трэвису не хотелось проверять. Вдруг здесь водятся крысы или другие мутированные животные. Вдалеке, справа от Трэвиса, виднелся огонёк, как будто от свечи. Нет, Трэвис не настолько глупый, чтобы вестись, когда его поманили, но почему тогда ноги не слушаются и как заворожённые идут навстречу свету? На половине пути огонёк потух, и Трэвис остался стоять в полной темноте. Не было разницы: закрыты или открыты глаза — Трэвис видел лишь одно: черноту. Страх вдруг сковал горло, перекрывая желание закричать. Да и что его напугало? Ещё ничего не случилось. Трэвис решал проблемы по мере их поступления, именно поэтому из него бы получился ужасный полицейский — он был бы из тех, кто ищет людей, когда тех уже не стало. Так и сейчас. На него никто не выпрыгивает из темноты и никто не пытается убить, а значит, он может прислушиваться и аккуратно, на ощупь, ступать туда, откуда пришёл.  Там, где раньше был огонёк, послышались шаги, но далеко не двух ног. И даже не четырёх. Казалось, на Трэвиса надвигается целый отряд теней. И тут уже стало плевать на осторожность, плевать на любопытство — Трэвис бросился к открытому люку, не думая о том, что эти самые тени поймут: они не одни, к ним забрался шпион. Побегут ли они следом? Трэвис в панике пытался нащупать лестницу, по которой спустился в подвал, и тщательно гнал мысль, от которой кровь стынет в жилах. Кто-то поднял лестницу и выключил свет в алтаре. Обернувшись, он не мог понять, гонятся ли за ним, сердце стучит так сильно, что своими ударами лишает Трэвиса одного из важных органов чувств — слуха. Не желая оставаться кормом для теней, Трэвис бросается в первый попавшийся проход. Куда он приведёт его — уже не важно. Какой толк от умения думать мозгами, если его убьют?  Туннель казался нескончаемым. Трэвис и не знал, что умеет настолько быстро бегать. Может, если он выживет, стоит податься в атлеты? Станет заядлым спортсменом, будет тусить с популярными парнями, а клеймо изгоя навсегда сотрется. Зря Трэвис выбрал самый легкий, но паршивый статус хулигана, но тогда ему казалось — абсолютно все лучше, чем быть изгоем.  Перед Трэвисом как будто воздвигли невидимую стену, и он тут же резко впечатался в нее, размазывая смазливое лицо. Что, хотел носить протез, как Сал Фишер, чтобы скрывать эмоции? Получите и распишитесь, в Нокфелле такие желания исполняются быстро. Быстрее чем загадать машину на день рождения. Отлипая от грубого камня, Трэвис схватился за голову — было ощущение, что та сейчас расколется и распадётся на мелкие кусочки. Теперь разноцветные искры разбавляли черноту туннеля своим мерцающим светом. Жаль, что этот свет сопровождался острой болью. На кончике языка Трэвис почувствовал кровь. Видимо, разбил губу или нос, а может, всё сразу, а может, и больше. Руки зацепились за что-то деревянное — слава богу, это была лестница. У Трэвиса сердце замирало, когда он нащупывал что-то помимо шершавого камня. Мало ли наткнётся на что-нибудь живое. Забравшись по лестнице, он собрал остаток сил воедино для одного последнего, решающего толчка на свободу. Люк поддался. Прохладный ветер обдал лёгкие, проносясь по всему телу и ударяя в голову. Оказавшись на траве, Трэвис старательно сдерживался, чтобы не начать её целовать. Луна успокаивающе светила. Он был в лесу. Недалеко от самой церкви. Что было странно, потому что бежал он долго, а люк в этом месте он видел впервые. Приглядевшись, Трэвис заметил, что люк раскопали недавно. Он был чуть ниже уровня земли, а верх густо зарос травой. Совсем недавно здесь кто-то был. И оставаться здесь не хотелось. У Трэвиса ещё остались силы. Ему бы только добраться до дома. Ноги противились бегу, но он уже никуда не спешил. Тени с лёгкостью могли бы его догнать и напасть со спины, но Трэвис почему-то чувствовал себя в безопасности, медленно ступая, как будто вышел на прогулку. Теням не догнать его, будучи на свету. Мрак отступил. Трэвис взглянул на свой дом. Даже будучи на волоске от смерти, еле передвигая ноги и зализывая пульсирующую кровь, домой возвращаться не хотелось. Особняк Фелпсов с виду казался нормальным, хотя и не прошел тест на декорации для самоубийства. Может ли Трэвис представить, как стреляет в этих стенах себе в висок? Да, вполне. Как вешается на люстре в своей комнате? Да, легко. Иногда по ночам он прямо видел свисающую с неё петлю. Когда-то Трэвис пытался заглушить эхо предсмертного хрипа, который иногда проносился в его голове, повесив парочку постеров в нужных местах, но отец заменил мотивирующие постеры с рок группами на религиозные лозунги, больше подходящие этому месту. Все, чем он тут занимался, — погружался в уныние. Считал трупики моли на подоконнике. Думал о деньгах. Лишь бы выбраться из этого города. На ветру медленно вращались крылья мельницы. У большой сосны затеяли возню белки. «Если одна из белок взберётся на дерево, отныне в моей жизни всё будет хорошо», — загадал Трэвис, вспомнив игру в приметы, которую знал много лет. И только он так подумал, как одна из белок запрыгнула на сосну и помчалась по стволу на самый верх.