Пламя Элдмера

Ночь вошла в Скалу Ветров незаметно, потому что внутри святилища и без того не существовало настоящего дня: огонь в древних жилах то разгорался, отзываясь на Камень в короне, то меркнул, уступая свету человеческих ламп, а за открытыми дверями долина постепенно становилась одним тёмным пространством, по краям которого молчали две армии, так и не получившие приказа начать войну. В главном зале теперь лежали раненые. Освина устроили возле человеческой стены, где камень меньше отдавал холодом. Он всё ещё не приходил в сознание, хотя дыхание стало ровнее, и Мейра время от времени опускалась рядом, касалась ладонью его груди, прислушиваясь не ушами, а золотым огнём к движению крови. Человеческий лекарь сидел напротив, устало растирая пальцы, испачканные кровью, и уже не вздрагивал, когда драконица обращалась к нему за инструментом или просила проверить человеческий пульс там, где сама чувствовала только слабое биение чужого внутреннего тепла. Тарвен находился неподалёку. В человеческом облике он казался старше, чем прежде, потому что исчезли бронзовая чешуя и величина крыльев, скрывавшие изломанное войной тело. Плечо и спина были туго перевязаны, одна рука почти не двигалась, но старый воин всё равно пытался подняться всякий раз, когда разговор становился громче, словно собирался лично пресечь спор, если правители снова позволят памяти заговорить раньше разума. Сайлара удерживала его одним взглядом, а Рейнар сидел рядом на каменном полу, непривычно тихий, с засохшей кровью на одежде и с руками, которые всё ещё иногда сжимались, будто вспоминали пламя, так и не выпущенное в долину. Гайано тоже следовало лежать. Мейра объявила это уже трижды, каждый раз всё менее почтительно, однако он сидел возле центрального камня, прислонившись спиной к колонне. Под тёмным плащом белели свежие повязки, лицо оставалось бледным, а глаза казались почти чёрными от усталости, но он не собирался уходить, пока две короны не произнесут вслух хотя бы первые слова соглашения. Адриан находился рядом с ним. Не поддерживал открыто, хотя сидел так близко, что мог подхватить, если Гайано потеряет силы, и время от времени незаметно касался его запястья, проверяя, не стал ли пульс слабее. На центральной плите перед ними лежала печать Риарда и Имарио. Рядом находились два признания, поддельные знаки Элдмера, южных домов и драконьих посредников, наконечник Белого Железа, извлечённый из крыла Тарвена, и тяжёлый болт, который едва не убил Освина. Правители обсуждали мир среди предметов, каждый из которых доказывал, почему этот мир мог не состояться. Аларик стоял возле раненого командира, не снимая испачканного кровью плаща. Королева находилась напротив, Камень в её короне светился ровно, без прежних вспышек, словно и сам устал быть причиной того, что живые превращали в войну. — Утром мы продолжим с советниками, — сказал Аларик, хотя уже понимал, что это не предложение, а последняя попытка отложить слова, которые изменят его королевство. — Нет, — ответила королева. Её голос звучал негромко, но никто в зале не попытался перебить. — Утром ваши лорды объяснят вам, что признать преступление Риарда означает разрушить Элдмер. Моё Вече напомнит, что переговоры после выстрела Белого Железа оскорбляют память погибших. Южные дома начнут подсчитывать, сколько можно получить за посредничество между нами, а те, кто сегодня не успел открыть огонь, убедят себя, что это была слабость, которую следует исправить при следующей встрече. — Вы предлагаете заключить договор за одну ночь. — Я предлагаю не повторять ошибку людей, которые уже однажды решили отложить труднейшую часть мира до более удобного дня. Южный князь, до этого молча наблюдавший за ними, поднялся с каменной скамьи. Его писец сидел рядом с раскрытой книгой, а Элеонора держала на коленях листы, на которых уже записывала всё произнесённое в святилище. — Сегодня каждая сторона успела доказать, что умеет обвинять, — сказал князь. — Теперь пусть каждая сначала назовет то, за что отвечает сама. Иначе к рассвету вы снова будете спорить, чей мёртвый лежит выше на весах. Герцог поднял взгляд, но не возразил. — Я не стану решать за вас, — продолжил князь. — Южные земли слишком долго использовали как дорогу для чужих замыслов, чтобы теперь позволить превратить нас ещё и в удобных миротворцев, которым позднее приписывают любые уступки. Но я буду свидетелем. Запись будут вести три руки: человеческая, драконья и южная. Ни одна корона потом не сможет переписать эту ночь так, будто признания делала только другая сторона. Сайлара медленно кивнула. — Разумно. — Начнём с совершённых действий, — сказала Элеонора. — Затем определим, что должно быть сделано до рассвета, чтобы армии ушли. После этого обсудим условия постоянного договора. Она говорила спокойно, не спрашивая позволения ни у отца, ни у короля. Аларик посмотрел на неё и впервые заметил не девушку, которую в начале весны собирался рассматривать как возможную невесту своего друга, а женщину, уже принявшую свое место в разговоре правителей. Королева первой подошла к центральному камню. Её рука коснулась поддельного знака драконьего посредника, найденного среди вещей наёмников. — Я отдала приказ использовать людей на южных дорогах, — сказала она. — Они должны были отвлечь войска Элдмера от столицы и создать достаточно тревоги, чтобы мой сын получил доступ к сокровищнице. Я разрешила покупать сведения о королевской страже, о смене караулов и внутренних проходах дворца. Аларик не сводил с нее глаз. — И приказали убить королевского капитана. Она повернулась к нему. — Да. В зале стало так тихо, что слышно было дыхание Освина. Гайано не шевельнулся, но Адриан почувствовал, как напряглась его рука. — Вы знали, что он не участвовал в краже Камня и не причинял вреда вашему народу, — произнес Аларик. — Я знала, что он мешает Гайано выполнить приказ и что сын начал принимать решения, которых я не могла предвидеть. Тогда мне казалось, что этого достаточно. — И вы ошиблись, матушка, — сказал Гайано. Королева посмотрела на него. В голосе сына не прозвучало ненависти, но не было и попытки защитить мать перед человеком, которого она приговорила. — Ошиблись, — повторил он. Она приняла это, едва заметно склонив голову, и продолжила: — Я считала человеческие смерти допустимой ценой за возвращение Камня, потому что без него умирал мой народ. Я говорила себе, что не начинаю войну, а провожу ограниченную операцию. Посредники должны были исполнять конкретные поручения, но я не спросила, кому еще они продают сведения, чьими знаками пользуются и какие цели преследуют после получения денег. Когда сеть стала действовать самостоятельно, я поняла это слишком поздно, а после возвращения Камня позволила себе считать, что главная задача выполнена и остальное можно исправить позже. Она посмотрела на поддельные ленты, лежавшие рядом с печатью. — Человек, поручивший преступление посреднику, не становится невиновным только потому, что посредник оказался хуже. Мой приказ создал путь, по которому затем пришли люди, стрелявшие и в моего сына, и в меня, и в вашего короля. Аларик резко отвернулся к Освину. Адриан видел, как ему хочется потребовать суда, возмездия, передачи виновных и самой королевы, словно подобное требование могло сделать признание менее страшным. Король сделал несколько шагов по залу, потом остановился напротив друга. — Она приказала убить тебя. — Да. — И ты всё равно сидишь здесь рядом с её сыном и требуешь продолжать переговоры. — Именно потому, что сижу здесь. — Она не заслуживает договора. Королева не ответила, но огонь в её глазах потемнел. Адриан поднялся. — Мир не является наградой за безупречность, Аларик. Если ждать, пока обе стороны его заслужат, здесь останутся только могилы. — Ты говоришь так, будто покушение касается только тебя. — Оно касается меня достаточно, чтобы я имел право потребовать ответа, а не новую войну. — Ты её прощаешь? Адриан посмотрел на королеву. — Нет. Слово прозвучало твёрдо. — И не обязан, — произнесла мать Гайано. — Но мы не построим мир, если начнём его с новой удобной лжи. Она назвала то, что сделала. Теперь ты должен назвать то, что сделал Элдмер. Аларик долго молчал. Потом снял королевскую перчатку и положил ладонь на признание Риарда. — Великая Охота продолжалась после приказа остановиться, — сказал он. — Лорды Элдмера нарушили клятву, а король, давший её, не сумел заставить их повиноваться. Он не приказал уничтожать гнёзда, преследовать отступающих и применять знания Имарио после последней битвы, однако позволил этим действиям продолжаться, потому что боялся войны против собственных людей. Герцог сидел неподвижно, но лицо его стало серым. — Имена нарушителей были стёрты из документов, — продолжал Аларик. — Охоту назвали законным завершением войны. Драконов представили существами, с которыми невозможно заключить договор, потому что иначе пришлось бы признать: договор существовал и был нарушен нами. Он перевёл взгляд на Камень в короне. — Мы удерживали святыню как военный трофей, не зная или не желая знать, что она поддерживает жизнь вашего народа. Белое Железо использовали не только для защиты человеческих городов, но и против раненых, молодых и тех, кто отступал за установленную границу. Элдмер тридцать лет пользовался плодами нарушения клятвы и строил власть на легенде о безупречной победе. Аларик замолчал, словно следующая часть требовала большего мужества, чем признание преступлений предков. — Я восстановил гарпунные башни до того, как получил доказательства угрозы. Позволил слухам о южном вторжении заменить расследование. Заключил человека, которому доверял больше всех, потому что испугался его выбора и хотел сохранить контроль. Если бы Адриан не бежал, я мог бы убедить себя, что молчание и сила защищают королевство, как убеждал себя Риард. Он посмотрел на королеву. — Я признаю это здесь. И скажу то же перед своим народом, потому что иначе повторю ложь деда. Королева изучала его лицо, будто искала привычную человеческую оговорку: признание с условием, извинение с объяснением, ответственность, превращенную в сожаление о чужом неповиновении. — Вы готовы изменить летопись Элдмера? — спросила она. — Да. — Назвать Великую Охоту нарушением клятвы? — Да. — Признать Багровый хребет землей драконов? — Если вы признаете западные человеческие поселения и откажетесь от нападений на них. — Признаю. Слово прозвучало без торжества, но впервые за ночь не потребовало немедленного ответа. Южный писец склонился над книгой. Элеонора записала ту же фразу человеческим почерком. Сайлара выжгла серебряную линию на тонкой каменной пластине. Три версии создавались одновременно.

***

Спор о Камне оказался долгим. Королева не соглашалась на человеческий контроль ни в какой форме, потому что сама мысль о том, что Элдмер снова получит право решать судьбу святыни, напоминала ей о тридцатилетней утрате. Аларик не требовал возвращения, однако хотел получить гарантию, что восстановленная сила не обрушится на человеческие города при первом новом конфликте. — Камень не оружие, — сказал Гайано. Мейра недовольно посмотрела на него, когда он выпрямился, забыв о запрете двигаться без необходимости. — Он поддерживает Зов, — продолжил принц, — питает огненные жилы, помогает нам удерживать человеческий облик, лечить тяжёлые раны и согревать яйца. Без него наш народ не просто слабел. Он переставал рождаться. — Но королева усиливает через него огонь, — заметил герцог. — Король усиливает власть через корону, — ответил Гайано. — Это не делает корону мечом, хотя мечей от ее имени было поднято достаточно. Аларик едва заметно усмехнулся, но королева осталась серьезной. Южный князь предложил решение: — Камень остается в Багровом хребте и признаётся частью жизни драконьего народа. Ни люди, ни южные дома не получают к нему доступа или права надзора. Но его назначение будет прямо записано в договоре, как и обязательство не использовать восстановленную силу для нападения. Если однажды корона превратит его в оружие против поселений, это станет нарушением соглашения, которое смогут засвидетельствовать не только люди, но и сами драконьи представители в общем совете. Королеве была не по душе формулировка, связывавшая её власть обязательством перед людьми. Именно поэтому она оказалась необходимой. — Согласна, — сказала она после долгого молчания. Затем настал черёд немедленных приказов. Аларик направил гонца к западной гряде с распоряжением отвести основную армию от восточной границы, разрядить гарпунные машины и вернуть Белое Железо во внутренние крепости до решения общего совета. Командование башнями временно переходило к людям, лично назначенным королем и не связанным с восточными домами. Герцог сам поставил печать под этим приказом. Для него это означало отказ от наследственного права семьи, веками управляющей гарпунными расчетами. Королева открыла Зов и приказала боевым крыльям покинуть западные вершины, не приближаться к человеческим дорогам и не отвечать на сигналы, не подтвержденные её голосом, Гайано или Лаэрном. В её приказе не звучало просьбы. Молодые драконы могли считать отступление слабостью, но теперь она была готова назвать неповиновение тем же словом, которым люди Риарда когда-то прикрывали охоту. — У Скалы останется небольшая охрана обеих сторон, — сказал заместитель Освина, прибывший из долины. — И южная, — добавил князь. — Иначе двое снова решат, что третьего можно не спрашивать. Пленные наемники передавались совместной группе дознавателей. Севар должен был назвать драконьих посредников, люди Освина — проверить гарнизоны и обозы, а южные дознаватели — торговые дома и частные отряды княжеств. Ни один пленник не мог быть казнен до общего допроса, потому что каждая сторона слишком легко объявила бы собственных сообщников чужими. Торговые дороги временно закрывались для вооружённых групп без тройного разрешения. Сигнальные позывные менялись. Полёты и военные переходы через границу запрещались до окончательного договора. К рассвету человеческие войска и драконьи крылья должны были отойти достаточно далеко, чтобы случайный выстрел или вспышка огня не превратили переговоры в бой. Когда первые приказы были отправлены, обсуждение стало еще труднее, потому что теперь речь шла не о том, что прекратить на одну ночь, а о том, как жить дальше. В предварительный договор вошло признание Багрового хребта землей драконов и западных поселений — частью Элдмера; окончательное прекращение охоты, уничтожения гнезд и преследования молодых; запрет драконьих нападений на города, деревни и караваны; закрепление Камня за Багровым хребтом; обмен пленными и возвращение останков погибших, где это ещё возможно. Белое Железо подлежало строгому учету. Нелегальные гарпунные отряды должны были быть распущены, а скрытые машины — уничтожены. Ограниченное число защитных установок разрешалось сохранить во внутренних крепостях Элдмера, однако использовать их можно было только по приказу короля, подтвержденному представителем общего совета. Драконы, в свою очередь, обязывались сообщать о перемещении крупных крыльев у границы и не скрывать боевые сборы под видом Вече. Открывались контролируемые торговые пути. Создавалась совместная пограничная стража. У Скалы Ветров должен был появиться дом исцеления, где люди и драконы смогут лечиться рядом, не спрашивая, чьей войной получена рана. Человеческие и драконьи хроники подлежали исправлению. Имя Имарио возвращалось в историю не как имя святого и не как простое обозначение предательства, а как имя правителя, пытавшегося закончить войну и назначившего своему народу цену без его согласия. Риард сохранял место в истории Элдмера, но больше не мог оставаться безупречным победителем: рядом с его решающей битвой должно было быть записано нарушение клятвы и королевское молчание. Южные поселения получали возмещение от обеих корон. Княжества входили в общий совет не как младший свидетель, а как равная сторона в вопросах дорог, торговли и безопасности. — Свидетель мира нужен не для того, чтобы хвалить его, — сказал князь. — Нужен тот, кто первым скажет, когда вы начнёте лгать себе снова. — Полагаю, у вас будет достаточно работы, — ответил Аларик. — На это и рассчитываю. Элеонора впервые за ночь улыбнулась. И ее улыбка согрела королю сердце.

***

Печать вызвала последний спор. Королева считала её наследием брата и королевского рода. Аларик — доказательством обязательства своего предка и частью истории Элдмера. Каждый имел основания забрать её, и именно поэтому ни один не должен был этого делать. — Она останется здесь, — сказал Адриан. Две короны одновременно повернулись к нему. — Это не вам решать, — произнёс Аларик, однако в голосе уже не было прежней уверенности человека, привыкшего считать друга продолжением собственной воли. — Тогда решите иначе и повторите всё, что случилось после первой клятвы. Один народ сохранит оригинал, другой получит копию, а через десять лет каждая сторона объявит чужой текст ложным. Гайано поднялся, опираясь ладонью о плиту. — Печать останется на Скале. Доступ к ней возможен только в присутствии человеческого и драконьего хранителей, а южный представитель будет третьим свидетелем. Оригиналы не покидают святилище. Копии создаются на трёх языках и хранятся в трёх землях. Сайлара посмотрела на Элеонору. — Я приму хранение драконьей части. — Я — человеческой, — ответила та. Южный писец поклонился: — Независимая копия будет храниться у совета князей. Королева коснулась печати. Чёрный металл, который тридцать лет связывали с именем предателя, теперь не принадлежал ей. Аларик положил ладонь на другой край. Реликвия его предка тоже переставала быть собственностью короны. Они одновременно отступили. — Останется здесь, — сказал Аларик. — Здесь, — согласилась королева. Старую клятву нельзя было просто повторить. Она была слишком величественной и слишком хрупкой, потому что два правителя пообещали друг другу мир, не спросив народы, готовы ли те принять цену, а затем спрятали соглашение, когда его исполнение потребовало открытой борьбы с собственными сторонниками. Новая клятва получилась скромнее. В ней не было обещания вечной дружбы, исчезновения страха или забвения крови. Аларик и королева обязывались не скрывать нарушения договора, не называть молчание миром, не отвечать на первый удар, пока не будет установлено, кто его нанёс, не использовать память погибших как право на новое преступление и не принимать тайных решений о войне от имени тех, кого последствия коснутся первыми. Южный князь добавил третью печать. Элеонора прочла человеческую версию. Сайлара — драконью. Писец княжеств — южную. Последнюю строку произнесли Адриан и Гайано вместе: — Мы не обещаем, что страх исчезнет. Мы обещаем не позволять ему говорить от имени закона прежде, чем будет услышана правда. Печать Риарда и Имарио вспыхнула. Чёрная линия прошла по человеческой короне, золотая — по драконьему крылу, а затем оба света соединились вокруг третьего знака. Снаружи донёсся далёкий рёв. Гайано закрыл глаза, прислушиваясь к Зову. — Крылья покидают западные вершины, — сказал он. Через несколько минут вернулся человеческий гонец. — Башни разряжены. Армия начала отход. Впервые граница становилась тише не потому, что одна сторона потерпела поражение. Обе отдали приказ отступить. В соседнем зале Освин сделал более глубокий вдох. Мейра подняла голову. — Он просыпается. Аларик оказался рядом прежде всех. Командир открыл глаза не сразу. Взгляд долго оставался рассеянным, затем остановился на короле. — Мы победили? — едва слышно спросил Освин. — Нет. — Славно. Аларик наклонился ближе. — Почему, друг мой? — Значит… никто не станет праздновать слишком громко. Губы короля дрогнули. — Был заключён договор. — Точный? — Насколько это возможно. Освин закрыл глаза. — Тогда… дайте мне еще поспать, а после я пойду искать в нем ошибки. Мейра положила ладонь на его грудь. — Теперь он действительно должен молчать. — Вы говорили то же о наследнике, — прошептал Освин. — И он оказался ужасным пациентом. Гайано, сидевший у стены, ответил: — Я ведь все слышу. — Тебе не грех и еще послушать, — сказал Адриан вполголоса, чтобы услышал только принц. Впервые за ночь в зале тихо рассмеялись представители обоих народов. Это не было примирением. Но уже не было войной.

***

Рассвет над Скалой Ветров оказался холодным и ясным. После ночного дыма небо казалось почти прозрачным, а горы на востоке постепенно меняли цвет от чёрного к багровому. Внизу люди разбирали временные укрепления, драконы уносили с площадки обломки цепей, южные всадники сопровождали пленных к отдельному лагерю, где допросы должны были проводиться при трёх свидетелях. Никто не выглядел победителем. Усталость сгладила различия сильнее любых речей. Человеческие солдаты сидели у одного огня с южными дозорными, а несколько молодых драконов наблюдали за ними с восточного уступа, всё ещё настороженно, но уже без прежней уверенности, что любое движение руки означает попытку достать оружие. Адриан вышел на западную площадку один. Гайано остался с Мейрой, которая после окончания переговоров перестала считаться с титулами и почти силой уложила его на каменную скамью. Перед тем как Адриан ушёл, принц открыл глаза. — Ты вернёшься? Вопрос прозвучал просто, однако за ним стояли все прежние исчезновения: ночь после кражи Камня, пустая постель, восточные ворота, полёт над площадью, дорога, на которой каждый из них мог больше не увидеть другого. — Мы договорились не исчезать без объяснений, — ответил Адриан. — Это не ответ. — Вернусь. Гайано кивнул и только тогда позволил глазам закрыться. На площадке Адриан впервые за много дней почувствовал вес тишины, в которой от него ничего не требовали. Не нужно было защищать печать, удерживать проход, выбирать между документами и человеком, искать на склоне стрелка или убеждать короля не отвечать на удар. Ветер касался лица и приносил запах холодного камня, дыма и весенней земли, уже пробуждавшейся в низинах. — Я думал, ты будешь внутри. Аларик поднялся по лестнице. В руках он держал знакомые ножны. Капитанский меч. Адриан узнал потёртость на коже, небольшой след возле рукояти, оставшийся ещё после старой пограничной стычки, и серебряную линию, которую когда-то приказал добавить Аларик, утверждая, что оружие лучшего друга короля не должно выглядеть скромнее придворных клинков. — Освин распорядился взять его перед отъездом, — сказал король. — Вероятно, предполагал, что я либо верну тебе оружие, либо буду слишком упрям, чтобы подумать об этом сам. Он протянул меч. — Он твой. Адриан принял ножны, но не пристегнул к поясу. — Я снял обвинение в измене, — продолжил Аларик. — Печать была похищена из королевской сокровищницы, но теперь я вынужден признать, что её унесли ради Элдмера, даже если король в тот момент оказался последним человеком, способным это понять. Ты можешь вернуться к должности капитана. Адриан посмотрел на меч. — Элай будет объявлен героем Королевской гвардии, — добавил Аларик. — Его имя внесут в список павших при защите короны. — Он был героем до того, как король решил это признать. Аларик принял упрек без попытки защититься. — Да. Ветер шевельнул его плащ. Несколько мгновений оба смотрели на долину, где люди и драконы убирали следы боя. — Я должен извиниться, — сказал Аларик. — За башню? — Не только. Адриан понял раньше, чем он продолжил. — Я упрекнул тебя борделем так, будто это было чем-то постыдным, — произнёс король. — Не потому, что действительно так думал. Я знал много лет и никогда не считал тебя хуже. Но хотел причинить боль, потому что сам испугался. Адриан медленно провёл большим пальцем по краю ножен. — Ты назвал постыдным единственное место, где мне не приходилось быть капитаном, другом короля или будущим мужем женщины, которую выбрали ради удобства двора. — Знаю. — Нет. Тогда не знал. — Но теперь я знаю. В его голосе не было красивого покаяния, которое отменяло бы сказанное. Он просто стоял перед человеком, которого ранил, и не пытался сделать собственный страх оправданием. — Я не знаю, простишь ли ты меня, — сказал Аларик. — Не сейчас. — Справедливо. — Но я всё ещё здесь. Король опустил взгляд на капитанский меч. — Тогда вернись. Адриан наконец пристегнул оружие к поясу. Аларик едва заметно расслабился, решив, что получил ответ. — Не капитаном, — сказал Адриан. — Ты только что взял меч. — Он мой. Должность — твоя. — Ты отказываешься? — После всего, что произошло, я не могу вернуться к охране одного дворца и делать вид, будто восточная граница снова существует только для того, чтобы не пропускать врагов. Нам нужен человек, который сможет говорить от имени Элдмера при общем совете, ездить в Багровый хребет и южные земли, проверять, что договор исполняется не только в записях. Аларик долго молчал. — Ты уезжаешь к нему. — Я остаюсь рядом с ним. — Это одно и то же. — Нет. Адриан повернулся к королю. — Я не собираюсь выбирать между Гайано и Элдмером. Именно такие выборы погубили Имарио и Риарда. Один решил, что должен предать доверие собственного народа ради мира с людьми. Другой позволил преступлению продолжиться, потому что боялся поднять оружие против своих. Каждый видел только две стороны и считал, что одна обязана быть принесена в жертву другой. — А что предлагаешь ты? — Дорогу между ними. Аларик усмехнулся, но в глазах оставалась печаль. — Ты всегда выбирал самые трудные должности. — Я служил тебе. — Это было настолько трудно? — Иногда невыносимо. Король тихо рассмеялся. Потом протянул руку. Не приказал преклонить колено, не вернул звание и не потребовал клятвы. — Первый представитель Элдмера при совместном совете, — сказал он. — И посланник короны в Багровом хребте, если его правительница не сожжёт тебя в первую неделю. Адриан пожал его руку. — Она обещала признать договор. — Это не то же самое, что обещать терпеть тебя. — Гайано терпит. — Он влюблён. Это снижает требования к здравому смыслу. — Слова человека, который привёз Элеонору к драконам посреди возможной войны. Аларик посмотрел вниз, туда, где дочь герцога вместе с Сайларой сверяла три копии соглашения. — Ты сам просил ее привезти. — Ты мог меня не послушать. — Возможно, у меня тоже есть оправдание. — Не торопись оскорбить ее этим словом. — Боги, ты стал невыносимо мудрым… — Служба при дворе рождает подобный недостаток. Они некоторое время стояли рядом, и дружба между ними уже не была прежней, потому что Адриан больше не принадлежал королю без остатка, а Аларик не мог считать его возвращение естественным завершением любого выбора. Но они оставались братьями. И теперь их дружбе предстояло научиться существовать без цепи, скрытой под словом верность.

***

Освин пришёл в сознание окончательно ближе к полудню. Мейра позволила Аларику и Адриану войти, но предупредила, что разговор должен быть коротким. Командир лежал приподнятый на свёрнутом плаще, лицо оставалось бледным, правая рука почти не двигалась. — Вижу меч, — сказал он Адриану. — Значит, король всё-таки сделал что-то разумное. — Он предложил вернуть мне звание капитана. — И ты отказался. — Откуда знаешь? — Лицо у него уж больно оскорблённое. Аларик сел рядом. — Тебе следовало умереть спокойнее. — Я старался. Но эта бестия не позволила. Драконица, стоявшая у входа, сказала: — Могу исправить. Освин посмотрел на неё с уважением человека, впервые встретившего целителя, способного угрожать убедительнее армейского лекаря. — Я буду послушен, миледи. — Лжец. Мейра подошла и проверила повязку. — Вы выживете, но повреждение плеча и лёгкого не позволит вернуться к тяжёлым походам. Сможете командовать, обучать, ездить верхом после восстановления, однако прежней силы в руке, вероятно, не будет. Аларик опустил голову. Освин же лишь подумал несколько мгновений. — Всю жизнь учил людей сбивать драконов с неба. Видимо, теперь придётся учить их смотреть вверх без страха. Из соседней части зала отозвался Тарвен: — Начните с того, чтобы научить не целиться. — А вы научите драконов не воспринимать каждый взгляд как вызов. — Это займет больше времени... Освин слабо улыбнулся. Так было решено, что после выздоровления он вместе с Тарвеном займётся созданием совместной пограничной стражи: людей, способных различать боевой полёт и обычный путь, и драконов, понимающих человеческие сигналы до того, как страх обеих сторон станет оружием.

***

Герцог попросил Адриана выйти к разрушенной колоннаде. Он выглядел старше, чем несколько дней назад, хотя не получил ни одной раны. Иногда человеку достаточно увидеть собственный герб среди имён преступников, чтобы годы, которые прежде скрывались за уверенностью, проступили сразу. — Я хотел поговорить без дочери, — сказал он. — Чтобы она не услышала? — Потому что признание должно быть моим, а не произнесенным ради её одобрения. Адриан кивнул. Герцог смотрел на восточные вершины. — Суд над драконьим принцем соблюдал форму. Были свидетели, обвинение, право отвечать. Я говорил себе, что именно это делает его справедливым. — Но решение вы приняли раньше. — Да. Он произнёс слово с трудом. — Я боялся за дочь, за короля и за Элдмер. Хотел закончить дело прежде, чем сомнения ослабят возможность действовать. Теперь понимаю, что мой отец говорил себе то же самое, когда двигал башни за установленную линию. — Вы не отвечаете за его преступление. — Но отвечаю за то, что выбрал ту же логику. Герцог повернулся к Адриану. — Я слишком боялся повторения войны и потому сам едва её не начал. Не прошу простить меня, и не уверен, что наследник когда-нибудь должен это сделать. Но семейные архивы будут переданы расследованию. Мой дом откажется от наследственного контроля над гарпунными башнями. — Это будет стоить вам влияния. — Иначе признание ничего не стоит. Адриан посмотрел на него внимательнее. — Признание не исправляет приговор. Но может изменить следующий. — Элеонора сказала бы то же. — Она сказала бы лучше. — Несомненно. В голосе герцога впервые не было раздражения от того, что дочь мыслит самостоятельно.

***

Элеонора осталась у Скалы. Когда отец предложил ей вернуться домой, он впервые обратился к ней с предложением, а не решением. — Мне нужно ехать в столицу, — сказал он. — Будет сопротивление. Лорды потребуют объяснить, почему мы признаем клятву с драконами и отказываемся от части старых прав. — Поэтому я останусь здесь. — Я предполагал именно такой ответ. Она посмотрела на него с удивлением. — И не станешь запрещать? — Видимо, мне придётся привыкнуть, что запреты не являются единственным способом любить мое дитя. Которое уже и не дитя…. Элеонора коснулась его руки. Герцог задержал её пальцы на мгновение, затем ушёл, оставляя дочери выбор, которого раньше всегда боялся. Аларик официально назначил Элеонору представительницей Элдмера по вопросам нового договора, поручив ей работу над законами, торговыми соглашениями, правами пленных и публикацией исправленной хроники. — Это временное назначение? — спросила она. — До тех пор, пока вы не решите отказаться, миледи. Элеонора не сдержала улыбки. — Разумно, мой король. — Я учусь. Он помолчал. — Я хотел бы просить вас остаться рядом со мной не только как советницу. Элеонора подняла бровь. — После двух покушений, раскрытия преступления национального героя и ночи без сна короли склонны принимать слишком серьезные решения. — Я могу повторить просьбу, когда высплюсь. — Тогда посмотрим, останется ли она такой же разумной. Она не дала обещания. Но и не отвернулась. И Аларик почувствовал внутри себя столь откровенную радость, какую не испытывал с тех пор, как самой главной бедой его было - дождаться своего капитана после ночных похождений.

***

Южный князь получил письменное признание, что его земли не готовили вторжения. Элдмер и Багровый хребет обязались участвовать в восстановлении пострадавших поселений, а княжества вошли в общий совет на равных условиях. Расследование должно было коснуться и южных вельмож, которые нанимали наёмников для частных распрей. — Не ждите, что я стану скрывать преступления своих домов ради красивого союза, — сказал князь. — Именно поэтому вы нужны совету, — ответила Элеонора. — Я нужен ему до первого случая, когда скажу не то, что хотят услышать. — Значит, надолго.

***

Адриан вернулся к Гайано во второй половине дня. Принц уже сидел у восточного выхода, должно быть, Мейра сдалась и махнула на него рукой. Плащ был накинут на плечи, длинные чёрные волосы распущены, а рядом лежала трость Тарвена, временно приспособленная для человека, упорно отказывающегося признать, что нуждается в опоре. Гайано заметил капитанский меч и тут же помрачнел. — Значит, возвращаешься к королю. — Нет. — Меч утверждает обратное. Адриан сел рядом. — Я больше не капитан гвардии. Гайано повернулся к нему. — Аларик отпустил? — Предложил другую должность. Представитель при общем совете. Посланник Элдмера в Багровом хребте. — Ты согласился? — Да. — Будешь жить у нас? — Буду жить там, где понадобится совету. — Очень осторожный ответ. — Учусь у человека, который однажды назвался южанином, чтобы не отвечать прямо. Гайано опустил взгляд, но от улыбки не удержался. Адриан продолжил серьёзнее: — Не хочу выбирать между тобой и Элдмером. — Я никогда не ждал этого от тебя. — Знаю. Но я был близок к тому, чтобы убедить себя, что любовь должна обязательно выглядеть как отказ от всего остального. — Имарио отказался от доверия народа ради мира с людьми. — А Риард отказался защищать слово ради единства людей. — И оба потеряли то, что хотели сохранить. Адриан взял руку Гайано. — Я буду ездить в столицу. Ты останешься наследником и будешь участвовать в Вече. Мы станем спорить о границах, законах, торговле и обо всём, что люди и драконы умеют превращать в повод для обиды. Гайано усмехнулся. — Звучит не особенно романтично. — Полагаю, за этим у нас обоих не заржавеет. Гайано переплел их пальцы, чувственно надавливая на ладонь возлюбленного. — Мне подходит. Адриан, поддаваясь порыву, потянулся было за поцелуем, но с восточной площадки к ним подошел Лаэрн. — Королева просит наследника поговорить наедине. Адриан начал подниматься. Гайано удержал его руку еще на мгновение. — Я вернусь. Раньше эти слова могли означать всё: обещание, которое он не собирался исполнить, прощание, скрытое под надеждой, попытку уберечь Адриана от выбора. Теперь это было просто обещание вернуться. — Я буду здесь, — ответил Адриан.

***

Королева ждала сына на верхней площадке. Далеко внизу человеческая армия уже исчезала за западными холмами. Драконьи крылья уходили к Багровому хребту, и красные, золотые, синие силуэты постепенно растворялись в утреннем свете. Между ними оставалась Скала, на которой теперь хранилась печать двух королей и соглашение, не принадлежавшее ни одному из них полностью. — Ты слаб, — сказала королева, когда Гайано приблизился. — Мейра успела сообщить это всем. — Она считает, что ты не должен был идти за человеком в святилище. — Мейра считает, что никто не должен совершать действий, после которых ей приходится работать. Королева почти улыбнулась, но не позволила выражению задержаться. Несколько мгновений они молчали. — Когда ты вылупился, — сказала она наконец, — Имарио держал тебя первым. Гайано не ожидал этого начала. — Я помню, вы говорили. — Он сказал, что чёрный огонь вернулся в род не для войны. Я гордилась тем, как ты был на него похож. Когда ты начал ходить за ним по террасам и повторять каждое движение, я говорила, что у нас появился второй Имарио. Она посмотрела на долину. — После войны те же слова стали проклятием. Гайано не перебивал. — Я боялась не только предательства, — продолжила королева. — Боялась снова любить того, кто однажды решит, что его собственная правда выше меня, семьи и народа. Всякий раз, когда ты спорил, я видела брата, уходящего на тайную встречу с Риардом. Когда задавал вопросы о людях, слышала его голос. Когда выбрал мужчину из рода людей, решила, что история повторяется. — Поэтому приказали его убить. Королева закрыла глаза. — Я думала: если убрать человека, ты снова станешь только моим наследником. — Я никогда не был только вашим. — Нет, ты был! Ты мое дитя и ты мой наследник! - голос королевы на мгновение дрогнул, но она сдержалась. - Однако, теперь уже не только мой. Ей было трудно произнести это, потому что власть королевы и любовь матери много лет существовали в ней как одно чувство. Отделить право сына от собственного страха означало признать, что защита давно превратилась в контроль. — Ты выбираешь людей? — спросила она. — Я выбираю свой народ. Королева повернулась к нему. — И выбираю Адриана. — Однажды эти решения могут вступить в противоречие. — Тогда буду искать решение, а не отрезать одну половину себя ради другой. Если корона требует такого выбора, значит, короне нужен новый закон. — Ты говоришь о власти, которую ещё не получил. — Именно поэтому сейчас лучшее время ограничить её. Королева долго смотрела на сына. Возможно, когда-то подобные слова произнёс бы Имарио, но разница состояла в том, что брат сказал их только самому себе, а Гайано говорил перед правительницей, готовый услышать отказ и остаться рядом с последствиями. — Ты сохранишь право наследования, — сказала она. — И станешь представителем Багрового хребта в общем совете. Гайано не поклонился. Это было не назначение слуги, а признание права. — Решения о войне больше не будут приниматься одной короной, — продолжила она. — Потребуется согласие Вече. Тайные действия за пределами хребта должны будут получить одобрение хранителя закона и наследника. Ты получишь право публично оспорить приказ, если считаешь его нарушением договора. — А если спор касается меня? — Тогда твоё место займёт другой представитель рода. — Разумно. — Не привыкай, что я всегда буду соглашаться. — Не надеялся, матушка. Королева посмотрела туда, где у восточного выхода ждал Адриан. — В человеческих землях он был твоим господином. В Багровом хребте будет находиться под твоей защитой. Гайано покачал головой. — Не под моей защитой. Рядом со мной. Она хотела возразить, но увидела, что для сына разница важнее титула. — Рядом, — сказала королева после паузы. — Если он сам этого хочет. Гайано впервые за весь разговор позволил себе выдохнуть. — Хочет. — Ты слишком уверен. — Он согласился стать посланником при вашем дворе. Для человека это почти признание любви. На этот раз королева действительно улыбнулась, хотя едва заметно. — Я лично отвечу за его безопасность в хребте. — А Аларик — за мою в Элдмере. — Ты уже договорился? — Нет. Но он согласится, если хочет сохранить друга. — Ты начинаешь говорить как правитель. — Надеюсь, это заметно только вам. Королева коснулась его лица. В этом движении не было королевской власти. Только память женщины, когда-то державшей чёрного детёныша и не знавшей, сколько раз страх заставит её пытаться удержать его рядом. — Я не прошу простить меня, — сказала она. - Сильнее всего во мне всегда была любовь к тебе, сын мой. — Мне нечего вам прощать, - Гайано поддался ее ласке, на миг снова став детенышем, ищущим защиты матери, но уже через мгновение вновь взглянув на нее серьезно и решительно. — Я вернусь на хребет. — Знаю. — И Адриан будет рядом. Рука матери замерла, затем медленно опустилась. — Знаю и это.

***

Королева подошла к Адриану сама. Он стоял возле открытой двери святилища и наблюдал, как Элеонора, Сайлара и южный писец запирают первые копии договора в отдельные футляры. — Я приказала убить вас, — сказала королева. Адриан повернулся. Ее присутствие уже не заставляло его чутье готовиться к нападению, но и расслаблен он не был. — Я помню, госпожа. Это дело прошлое. — Договор не требует, чтобы вы меня простили. — И я не прощаю. Она приняла ответ без гнева. — Но вы будете представлять Элдмер при моём дворе. Адриан этого ожидал. Склонив голову в почтении, он посмотрел на мать своего любимого прямо и открыто. — Именно поэтому вам придётся привыкнуть слышать то, что не нравится. Королева взирала на мужчину внимательно, чуть свысока, и губы ее чуть тронула усмешка. — Я начинаю понимать, отчего он отдал сердце именно вам. — Не уверен, что это была похвала, миледи. — Я тоже. Они смотрели друг на друга как будущие политические противники, которые уже однажды оказались по одну сторону боя и слишком хорошо знали цену недосказанности, чтобы притворяться друзьями. Этого было достаточно для начала.

***

Прошло несколько месяцев. Весна сменилась тёплым летом, а подножие Скалы Ветров перестало быть пустой долиной, где встречались только армии и тайные посланники. Сначала там появилась небольшая застава Элдмера, затем драконья посадочная площадка, выровненная огнём и камнем. Южные торговцы построили двор для караванов и сразу начали спорить о пошлинах с обеими сторонами, утверждая, что мир не должен становиться поводом платить вдвое больше. Рядом со святилищем возвели зал совместного совета, где часть дверей была человеческого размера, а часть открывалась на широкую террасу, позволяя драконам входить в истинном облике. Поселение не было безупречным символом примирения. Люди всё ещё вздрагивали, когда тень большого крыла неожиданно проходила по земле. Молодые драконы раздражались из-за человеческих караулов на дорогах и считали просьбу заранее сообщать о полётах унизительной. Некоторые лорды Элдмера отказывались уничтожать гарпунные машины, называя новый договор капитуляцией. Несколько драконьих родов не желали принимать исправленную историю Имарио и обвиняли Сайлару в попытке обелить предателя. Но караваны уже проходили через долину. Люди привозили зерно, инструменты, ткани и лекарства. Драконы обменивали редкие минералы, старые знания о горных дорогах и огненное стекло, которое человеческие мастера прежде видели только в королевской сокровищнице. Южные князья контролировали торговые договоры с таким вниманием, будто всю жизнь готовились следить, чтобы ни одна сторона не присвоила себе дорогу целиком. При святилище открыли дом исцеления. Мейра руководила им вместе с человеческим лекарем, спасавшим Освина. Они спорили почти ежедневно: он считал золотой огонь слишком непредсказуемым для человеческих ран, она называла его инструменты варварскими, однако оба признавали, что рядом лечат лучше, чем по отдельности. Севар возглавил расследование наёмнической сети. Его люди вместе с южными дознавателями и бывшими подчинёнными Освина нашли тайники, разоблачили торговцев, поставляющих Белое Железо, и привезли на первый общий суд нескольких посредников, каждый из которых прежде рассчитывал спрятаться за чужим знаменем. Лаэрн открыл три безопасных пути через хребет и создал новую систему сигналов, которую невозможно было повторить одним цветом огня или отражением зеркала. Человеческие дозорные учились отличать обычный полёт от боевого строя, а драконьи разведчики — понимать, почему конный отряд иногда меняет путь не ради нападения, а из-за разлившейся реки. Сайлара начала переписывать хроники. Первую новую запись об Имарио она составляла долго, отклоняя и человеческое желание назвать его миротворцем, и драконью привычку оставлять только слово «предатель». В итоге на каменной плите появились слова:

Имарио желал прекратить войну и предал право народа выбирать собственную цену. Его намерение не делает ошибку правотой. Его ошибка не делает намерение ложью.

Рейнар служил под началом Тарвена. Первым официальным заданием молодого красного дракона стало сопровождение человеческого каравана через северный перевал. Он вернулся раздраженным, жалуясь, что люди двигаются медленно, боятся высоты и останавливаются ради еды чаще, чем необходимо любому разумному существу. — Никого не сжёг? — спросил Гайано. — Нет, милорд. — Значит, задание выполнено. — Один возница заслуживал. — Но ты обуздал себя. — Тарвен сказал то же. Старый бронзовый дракон больше не мог долго летать после ранения, зато обладал достаточным голосом, чтобы перекричать целый учебный двор. Освин передвигался с поддерживающей перевязью и тростью, а правая рука оставалась слабее прежнего, но это не мешало ему командовать. Они вместе составляли правила общей стражи. — Я всю жизнь учил людей смотреть вверх и искать уязвимое место, — говорил Освин молодым гвардейцам. — Теперь ваша первая обязанность — понять, кто летит и зачем. Тарвен добавлял: — Ваша вторая обязанность — не заставить его пожалеть, что он не сжёг вас первым. — Это неофициальная часть устава, — уточнял Освин. — Зато самая полезная. Герцог передал семейные архивы Сайларе и Элеоноре. В столице он публично признал участие отца в нарушении клятвы и отказался от права дома распоряжаться восточными башнями. Несколько старых союзников отвернулись от него, другие называли признание унижением имени, но герцог не отступил. Элеонора стала постоянной представительницей Элдмера при совете. Она контролировала публикацию исправленной хроники, законы об охоте, возмещение южным поселениям и суды над торговцами Белым Железом. Через несколько месяцев Аларик снова сделал ей предложение, на этот раз не в ночь после битвы и не под впечатлением от общего спасения. — Вы всё ещё считаете мою просьбу следствием бессонницы? — спросил он. — Нет. Теперь считаю её следствием нескольких месяцев тяжёлой работы. — Это лучше? — Значительно убедительнее. Она согласилась, но не отказалась ни от совета, ни от права спорить с королём, и Аларик уже знал, что именно это делает будущий союз ценным. Адриан постоянно ездил между Элдмером, южными княжествами и Багровым хребтом. Иногда отсутствовал неделями, но теперь заранее говорил, куда отправляется и когда рассчитывает вернуться. Гайано участвовал в Вече, занимался восстановлением огненных жил и представлял хребет в общем совете. Они спорили. О сроках разоружения башен, о праве драконов летать над торговыми дорогами, о наказании человеческих лордов, о том, можно ли доверять одному из южных посредников, о том, кто из них снова забыл поесть во время заседания. Но ни один больше не исчезал ради блага другого, не спросив, готов ли тот принять подобную жертву. Комнаты, отведенные им возле Скалы, имели человеческую дверь, камин и широкую открытую террасу, с которой дракон мог взлететь, не разрушая стен. Адриан утверждал, что это единственное жилище в трёх землях, где сквозняк официально признан частью государственной архитектуры. Гайано отвечал, что люди просто слишком привязаны к тесным коробкам и называют ветром всё, что напоминает им о существовании неба. Их любовь перестала быть тайной, существующей только за закрытой дверью. Она не превратилась от этого в придворное зрелище. Они редко касались друг друга при совете, не демонстрировали близость ради доказательства нового мира и не пытались сделать личное чувство символом договора. Но больше не отступали друг от друга, если кто-то смотрел.

***

Общий памятный знак установили у могилы Элая в конце лета. На церемонию приехали Аларик и Элеонора, Освин с несколькими гвардейцами, южный князь, Тарвен, Мейра, Рейнар и представители драконьих родов. Королева не смогла покинуть хребет из-за Вече, но прислала знак королевского огня, который Сайлара закрепила у основания новой плиты. Старый курган сохранили. Не стали переносить тело к большому мемориалу и не заменили неровную надпись Адриана более искусной, потому что первые буквы принадлежали ночи, когда два человека хоронили юношу, еще не зная, будет ли кому-нибудь нужна правда о его поступке. Рядом установили вторую плиту. На человеческом языке было высечено:

ЭЛАЙ ГВАРДЕЕЦ ЭЛДМЕРА ВЕРНЫЙ ДО КОНЦА

На драконьем:

ТОТ, КТО ВЫБРАЛ ЗАЩИТИТЬ ДРУГОГО

Ниже добавили небольшой южный знак безопасной дороги, означавший: путник, чьё имя высечено здесь, считается другом в землях княжеств. Освин положил возле камней новую ленту Королевской гвардии. Рейнар оставил маленькую пластину красного стекла. Тарвен склонил голову. Аларик долго стоял у могилы, не произнося речи. Он понимал, что любой королевский текст сделает Элая удобнее, чем тот был, и потому сказал только: — Я заметил тебя слишком поздно. Элеонора взяла его за руку. Адриан стоял немного в стороне. Когда люди начали отходить, он остался перед плитой, глядя на неровные буквы, которые высекал в ту ночь. Время не уменьшило боль. Она лишь перестала быть единственным, что он чувствовал при имени Элая. Гайано подошёл к нему. Вокруг ещё оставались люди, драконы и южные гости. Несколько гвардейцев складывали вещи у дороги, Мейра говорила с лекарем, Рейнар спорил с молодым всадником о том, правильно ли тот закрепил седельную сумку. Никто не смотрел на них специально, но и прятаться было больше некуда и незачем. Адриан коснулся плиты. — Он должен был увидеть всё это. Голос дрогнул, хотя он пытался удержать. Гайано положил ладонь ему на спину. — Знаю. — Он бы рассказывал об этом так, будто сам заключил договор. — Несомненно. — И требовал бы назначить его командиром общей стражи. — Освин отказал бы. — Тогда Элай отправился бы к Тарвену. — Тарвен согласился бы только для того, чтобы раздражать Освина. Адриан улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Гайано увидел, как он снова смотрит на первую надпись, и в этот момент перестал помнить о свидетелях, о человеческих обычаях, о королеве, которая когда-то считала их связь угрозой, и о дворе, где каждое прикосновение могло стать слухом. Он подошёл ближе и тихо, но так, что стоявшие неподалёку могли услышать, сказал: — Я рядом, любовь моя. Адриан повернулся к нему. На мгновение всё вокруг — король, гвардейцы, драконы, южные знаки, строящаяся дорога — исчезло, оставив только лицо человека, который однажды пришёл под маской лжи, разрушил доверие, вернулся, когда мог спастись, и остался рядом после того, как тайна перестала защищать их обоих. Адриан взял его за руку. Никто не отвернулся с осуждением. Аларик посмотрел на них, затем на могилу Элая и первым отошёл к дороге, уводя остальных за собой. Вскоре у кургана остались только двое.

***

Солнце клонилось к западу, окрашивая Багровый хребет тёплым светом. Отсюда уже можно было увидеть огни нового поселения у Скалы Ветров: человеческие лампы вдоль дороги, золотые чаши на посадочных площадках и южные фонари у торгового двора. Гайано сел возле могилы. Адриан опустился рядом. Некоторое время они молчали. — Кто был тем драконом в Уиллоукрик? Вопрос Адриана прозвучал тихо, расслабленно, будто он спрашивал о поездке на ярмарку. Гайано повернул к нему голову, цепляя взглядом светлую щетину и упрямый подбородок. — Рейнар, - принц выждал паузу, прежде чем добавить. - И я. — Я так и знал... Адриан помолчал еще пару мгновении, продолжая смотреть куда-то вдаль. — Я простил тебя. Гайано замер. Он слишком долго ждал этих слов, чтобы принять их как простое облегчение. — Почему сейчас? Адриан смотрел на курган. — Не потому, что забыл ложь. И не потому, что всё закончилось хорошо. Элай всё равно мёртв. Как и те несчастныеМы не можем сделать его смерть правильной только потому, что после неё возник договор. — Знаю. — Но ты остался. Рассказал правду, хотя мог потерять и меня, и корону. Перестал решать, какой выбор мне позволено сделать, даже когда боялся результата. Гайано опустил взгляд на их соединённые руки. — Я не знаю, достаточно ли этого. — Для прошлого — нет. Адриан сжал его пальцы. — Для будущего — да. Ветер прошел над камнями. Гайано закрыл глаза и начал петь. Мелодия была той же, которую Адриан впервые услышал весной, когда ещё считал его странным южанином, слишком гордым для оруженосца и слишком печальным для человека, нашедшего новую службу. Тогда слова казались непонятным напевом, который Гайано оборвал, едва заметив чужое присутствие. Теперь он не замолчал.

Спи, мое малое пламя,

Ночь не страшна огню.

Крылья дорогу помнят,

Дом узнаёт свою.

Спи, мое малое пламя,

Ветер уснет к заре.

Если тебя позовут —

Дом отзовется тебе.

Если погаснут звезды —

Пламя найдет рассвет.

Если умолкнут горы —

Ветер оставит след.

Где бы ни жили крылья,

Сколько бы ни прошло,

Дом сохранит твое имя,

Дом сохранит тепло.

Дом — не гранит утеса.

Дом — не огонь в скале.

Дом — это те, кто помнит,

Кто назовет во мгле.

Пламя уйдет за море,

Ветер собьется с пути,

Только родное имя

Сможет домой привести.

Первая часть колыбельной говорила о детёныше, который учится слышать зов далёких вершин. Вторая — о пути через тёмное небо, где огонь помогает не потеряться. Третья была тише остальных, словно предназначалась не детям, отправляющимся в первый полёт, а тем, кто слишком долго не мог вернуться. Гайано закончил, и последний звук еще некоторое время жил среди камней. — Что означает последняя строка? — спросил Адриан. Гайано посмотрел на него. — Дом — это место, где тебя ждут, даже зная, каким ты вернёшься. Адриан перевёл взгляд к далекой Скале. — Тогда, возможно, у нас наконец есть дом. — Не один, — ответил Гайано. — И дорога между ними. Внизу двигался человеческий караван. Над ним летел красный дракон, сопровождая путников через перевал. На западной башне зажгли сигнальную чашу, и почти сразу ей ответил золотой огонь на восточной вершине. Раньше такой свет означал бы тревогу, приближение врага и приказ готовить оружие. Теперь он отмечал безопасный путь. Пламя Элдмера больше не разделяло небо и землю. Оно горело на человеческих башнях и драконьих вершинах одной протяженной дорогой, не указывая врагу путь к смерти, а обещая возвращающимся, что впереди их всё ещё ждут.