Дневник кошки на раскалённой крыше

Над тёмной водой и над рисовым полем

За нами летит самолёт

Берег молчит, море поёт…

— Какое твоё самое счастливое воспоминание из детства? — этот вопрос выпорхнул в пустую аудиторию та небрежно, будто ответ на него был таким же как простым, как выбрать шоколадное или ванильное мороженое. Но для меня этот выбор был скорее из разряда «суицид или стоицизм»? Я уже хотела брякнуть такое родное и нежное «не знаю», чтобы почувствовать себя вновь в безопасности, а не улиткой, у которой пытаются украсть её домик, но промолчала. Из детства? А что можно считать детством? Перед глазами мелькала школа: тычки под рёбра от одноклассников, разбитый ipod, потому что сумкой, где он лежал, поиграли в футбол, выдранные с мясом вакуумные наушники, от которых остались ручки да ножки в виде оторванных проводов и силиконовых накладок на динамик. Или может вот то из младшей школы, где толстый мальчик зажал меня возле стенки, держа своими пухлыми ручонками за плечи, и упирая меня в холодный кафель, пытаясь слюнявым ртом поцеловать меня, шепелявля «моя принцеш-ш-ша», пока остальные дети за его спиной смеялись, даже не додумавшись позвать учителя. Или может… Как я шла где-то по задворках, пересекая заросшие дачные массивы к речке-вонючке — маленькой такой бьющей из-под камней струйке, что текла недалеко от кладбище, и куда капала какая-то вонючая жижа из ржавой трубы. А я сидела над трубой и смотрела, как солнце играет бликами на мокрой вымытой щебенке и гальке, а в ушах играл Майкл Джексон, честно уверяя меня «you are not alone, i'm here with you». Было ли мне тогда радостно? Нет, было просто тихо и немножко спокойно, потому что вонючка соседствовала с кладбищем, и я шла через него домой, подолгу потом сидя на могиле у своего деда и глядя на его навеки застывшую в камне фотографию под ветвями старого дуба. Может, тогда мне было радостно?.. Господи, Кошка, пошла бы ты нахуй с такими воспоминаниями, кто нормальный о таком рассказывает? — У меня нету одного конкретного счастливого воспоминания, но мне нравится, когда я дома одна — я завариваю себе чай и слушаю оперу или пою, или смотрю на пионы из окна — и мне тогда радостно, когда я могу побыть наедине с собой, — ответила я, сжав ладони на коленях. Зачем ты такое спрашиваешь? И вообще, я тоже хочу знать. — А у тебя? — задала я вопрос слишком быстро, чтобы вдруг не передумать. — Пить чай и слушать оперу, мда… Староста, у тебя нет друзей что ли? — он как-то грустно посмотрел на меня, будто я бедное несчастное больное животное. — Нету, мне и одной нормально, — я отвечала, ощущая, как яма, которую копают его вопросы подо мной становится всё глубже. И я уже стояла в ней по пояс, вгрызаясь лопатой все глубже и глубже, делая всё это сама. — Твоя очередь ответить! Я буду смеяться до тех пор, пока Не взорвётся моя голова На океаны и острова… — У меня тоже нету одного счастливого воспоминания, потому что у меня они все счастливые, — выпалила его острозубая улыбка, и я подняла глаза, пытаясь понять, говорит ли он правду. — Не бывает так, что б только счастливые воспоминания, жизнь то еще дерьмо, — сказала я с нажимом, искренне веря в это, ведь такой эта жизнь была для меня. — А ты пессимист, староста! Жизнь вовсе не дерьмо, и ты бы думала так тоже, будь у тебя друзья, как у меня. Я постоянно в окружении людей, общаюсь, узнаю что-то новое… — И поэтому у тебя в глазах написано, что ты хочешь умереть? — перебила я его, глядя прямо в темноту зрачков, пока он пытался убедить, наверное, самого себе, что он пиздец какой весельчак. Он запнулся на полуслове, губы сложились в тонкую линию и еще недавнее озорство гасло в бликах глаз, освобождая место какой-то слишком осмысленной задумчивости. Он посмотрел на меня, склонив голову как птица и вдруг опять ухмыльнулся этой острой клыкастой улыбкой, приоткрыв рот. — Откуда ты знаешь? — тихо проговорил он вроде бы с любопытством, но в нём звучала угроза. — Почувствовала. Глаза у тебя очень грустные — по ним всё видно, — я не отводила взгляда. Кто тут теперь кого читает, ну? Ты меня или я тебя, весельчак хренов? Он покачал головой каким-то своим мыслям, будто о чём-то спорил внутри. Затем невесело как-то засмеялся, откинувшись на спинку кресла. — Да уж, а ты, оказывается, тоже читаешь людей. Мне этого никогда не говорили, ну… что глаза у меня такие, люди этого, обычно, не замечают, а ты заметила. — Рассказывай, — сказала я, копируя его приказной тон, и откинулась тоже на спинку. Он осмотрел мою позу и то как уверенно преобразилась вся моя фигура, и прыснул от смеха. — У меня несколько дней назад было день рождение. Так вот, мне так гадко было на душе, что я пошел на вокзал, ну, на наш жд, знаешь? Вот, ну и спрыгнул с перрона и сидел там на рельсах. Может, поезд бы прибыл и задавил бы меня нахуй, как ту девку из новостей, что шла в наушниках по рельсах, — он говорил, глядя в окно, и с каждым его словом во мне закипала какая-то неправильная обида на окружающий мир. — И как это такой оптимист как ты, окруженный друзьями и любящий общаться, дошел до того, чтоб по рельсам расхаживать, а? — не вязалась эта история с тем, что он рассказывал о себе несколько минут назад. Не бывает так. — Умная ты слишком, непривычно даже, — он взъерошил свои и без того торчащие вверх волосы и потянулся. — Это же всё маски, староста, и я тоже их ношу. — И какой ты тогда под ними настоящий? — я упёрлась взглядом в его ломанную в неудобной позе фигуру, в зелёных глазах плескалась фатальная тоска от которой у меня по коже пошла дрожь. — Зачем это тебе, а? Это никому не надо, — сказал он и провел рукой по лицу, куда вдруг вернулось прежнее озорное нахальное выражение. — Фу, ну и завели темы. А соцсетями ты пользуешься хоть, или голубями письма шлёшь? — он опять заухмылялся. — Пользуюсь, — мне не понравилось, как он тему перевел, ведь я ощущала, что почти подобралась к правде. — Как тебя найти там? — он пододвинул ко мне вырванный откуда-то листок, чтобы я написала там своё имя и фамилию, но я застыла. Очередное дебильное объяснение от меня будет воспринято, наверное, крайне странно. Как объяснить, что я не веду там свой аккаунт и у меня фейк просто… Но делать нечего, мне очень хотелось продолжить этот разговор. — Давай ты своё лучше напишешь, а я тебя найду и напишу сама, — пожалуйста, соглашайся и не задавай вопросов… — Скрытная какая, ладно, — он написал карандашом что-то на листке, и я взяла его, вчитываясь в буквы. Что это он нацарапал, не понятно совсем. — А что это за буква такая? — я ткнула пальцем в первую букву фамилии. — Ты издеваешься? — он встал, наклонившись надо мной, и я ощутила как его фигура заслоняет весь свет, будто передо мной вдруг вырос великан, и его горячее плечо обожгло меня. Но он перевернул бумажку и написал еще раз, аккуратнее, выводя каждую букву. — Ну, теперь разобрала? Я посмотрела на листочек и прочла про себя «Серый Лис», звучало странно. — Да, теперь понятнее, тебе бы поработать над почерком, — сказала я лишь затем, чтоб немного его зацепить, но острозубая ухмылка меня видела насквозь. — Куда уж мне до тебя, староста, я не такой прилежный. Ну, мне идти пора, да и тебя задержал, — он быстрым летящим шагом вышел из класса, оставив меня с этим обрывком бумажки в руках. Я натянула наушники и в них заиграл: «Возьми себя в руки, дочь самурая, возьми себя в руки — становятся тихими звуки от края до края». Украденное у вселенной время закончилось, и придётся возвращаться назад. Домой…

***

Можно ли растянуть дорогу от остановки до дома, которая занимает максимум пять минут, до бесконечности? Можно, еще как. Feel like I'm stoned Wanna be alone, just for a while, unknown Weeks on the road a long way from home Just shut off the phone И вот ты плетешься, едва перебирая ноги, по краю обочины, потому что мимо иногда пролетают машины, а вокруг каменные коробки частных домов и нет ни одного дерева, что укрыло бы тебя от солнца или чужих взглядов. Эта прямая дорога в ад была такой открытой и пугающей, что мне всегда казалось, будто кто-то провожает меня взглядом из окон. За редкими деревьями торчало уродливое облупленное здание школы, в которой я училась, и иногда манило заглянуть за покосившийся забор и посмотреть в глаза былому творящемуся там беспределу. Я упрямо глядела на облупленную штукатурку этих стен и проклинала их каждый раз, надеясь, что когда-то налетит ураган и сдует эту тюрьму как соломенный домик Ниф-Нифа. Но оно было столь же незыблемым, сколь и моё желание. Прямо-прямо-прямо — как на эшафот или как к цели? Нет, если к цели, то к ней лишь через тернии, пробираясь такими закоулками, что чёрт ногу сломит, а на эшафот — всегда прямо. Самый ужасный выход видится всегда яснее всего. Поворачивать ключ надо тихо, так чтоб не шуметь, чтобы не привлекать внимание, чтобы то, как я закрою входную дверь не показалось кому-то слишком нахальным или дерзким. Дверь второго коридора надо прикрыть за собой тоже тихо, чтобы вдруг никто… — Чего задерживаешься?! — в коридор заглядывает мать, окидывая меня недовольным взглядом. — Мы тебя сколько должны ждать, чтобы поесть? Ну, а как же, ебаная традиция сидеть и есть за столом, собираться всей блядской семьей, превращая обычный приём пищи в допрос с пристрастием и разбор твоих поступков. Доводя до ручки, критикуя и отбивая напрочь любое желание есть, оставляя только один позыв внутри — бежать до туалета и скорчившись над унитазом выплюнуть из себя всё то, что насильно запихивала в глотку. — Извини, пара была, — говорю тихонько, разуваясь. — А хлеба чего не купила? — она вытирает руки полотенцем и стоит надо мной. — Да я не знала, что нужен хлеб дома… — А хоть что-то ты вообще знаешь? Похуй тебе просто, есть дома хлеб или нет, — она идёт в кухню, гремя там чем-то, уже распыляясь. Я почти на цыпочках прохожу в столовую, иду мимо родительской комнаты, дверь в которую всегда открыта и за компьютерным столом торчит спина отца, уткнувшегося в монитор. Спускаюсь в кухню, затем прохожу в ванную и открываю воду, чтобы помыть руки. Внутри шевелится липкий страх. Господи, пожалуйста, давай сегодня без всего этого, пожалуйста… — Ты же могла позвонить и сказать купить хлеба, — говорю, зайдя в кухню, опираясь о дверной косяк. — Это не я тебе должна звонить, а ты, идя домой, должна знать, что нужно домой, но тебе дела даже нет, и никогда не было, — бах ба-бах — гремит в её руках то ложка, то вилка, то тарелка. Она на меня не смотрит, нет нужды, она всегда права. Бах ба-бах — я вздрагиваю от резких звуков. Меня всегда упрекали в отсутствии инициативы по отношению к дому и к ним, мол, если б я была частью этой семьи, то я бы всегда за всем следила и угадывала бы наперед, что мне нужно сделать или купить, а не заебывала бы таких занятых родителей своими тупыми вопросами «нужна помощь?» Но поскольку я в их глазах была эгоистичным чмом, у которой мозгов, как у воробушка, то на все мои вопросы — надо ли что-то сделать или чем-то помочь — было положено отвечать упрёками, ведь я опять в который раз не догадалась сама. — Да чё ты пристаешь к ней? — послышалось из родительской комнаты, и в кухню вошел отец. — Она тут временно, её дело обчистить холодильник и денег с тебя получить, а потом уебать в закат. Сдалась ей ты и твой хлеб, — сказано это было таким елейным мягким тоном, будто это и не ведро говна лилось на меня, а просто разговор о погоде. — Правильно я говорю? — он посмотрел на мою сгорбившуюся фигуру. — Она молчит, значит правда, — заключил он спустя секунду, потому что я не упала на колени, причитая, что всё ложь. — Нет, я так не считаю, — тихо сказала я. — Ага, но поступаешь именно так. Когда ты последний раз помогала вообще и покупала что-то домой? — тут же пошла контратака от отца. — У меня денег нет, я 600 монет получаю стипендии в месяц, и этого хватает на проезд и что-то поесть в колледже… — ответила я, ведь это явно аргумент, денег-то мне не давали на продукты, чтобы я их покупала. — Ну вот не надо пиздеть, на хлеб домой у неё нет денег… А я с тринадцати лет на заводе работал, и никого не ебло были у меня деньги или нет, от меня требовали, чтоб я домой приносил, а ты корова семнадцатилетняя чем занимаешься? — снисходительный мягкий тон полный издёвки пробирал меня с ног до головы. Опять эта мантра — я герой, а вы все говно, я в белом плаще, а вы нищеброды, я святой, а вы все грешные… — Учусь, — ответила я коротко. Ведь учится это была моя единственная обязаность. — Учится она, а моя тёща любимая до тридцати пяти училась и жила на шее у матери своей, ты у нас тоже такая будешь. До пизды твоя учёба, если ты не зарабатываешь, — и сравнил меня с бабушкой и судьбу мне напророчил, и мать с ним согласна. — Так я не могу работать, меня никто до восемнадцати не оформит на работу… — это не аргумент для человека, кто в совке работал с тринадцати лет, на что я надеялась, а? — Это отговорки тупые. Тот кто хочет — ищет методы, а кто не хочет — оправдания, — философски сказал отец и пошел за стол. Я мялась в дверном проёме, не зная, куда себя деть. Мать зыркала на меня, бегая по кухне, как угорелая, но скорее чтоб создать видимость работы, чем действительно её делала. Всё, что она умела хорошо — разводить срач. — Ну чего ты стоишь там, как неприкаянная?! Дай на стол вилки, тарелки, мне всё самой что ли делать?! — прикрикнула она, нервничая видимо от навалившейся многозадачности в виде сливания воды с макарон и необходимостью открыть пачку масла. Я бросилась выполнять это поручение, чтобы оправдать своё существование в этом доме, и послушно встала над ней, ожидая, что она велит мне сделать дальше. — Не стой над душой, иди за стол, — она отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и я побрела в столовую. Отец сидел, меланхолично втыкая в телевизор. Прикасаться к чему-либо связанному с кухней или готовкой было делом не мужским и ниже его достоинства, так что он просто ждал, пока всё подадут и перед ним поставят, чтоб потом выдать «а чего так долго?» Собственно по виду поданных на стол макарон, я поняла, что вечер только начинается… Возьми себя в руки, дочь самурая, возьми себя в руки… — И ты вот это два часа на кухне делала? — отец склонился над тарелкой с макаронами, плавающими в масле, подперев подбородок рукой и обвел взглядом стол, где стояла миска салата и пожаренное мясо. — Да, два часа, потому что мне никто не помогает, я там одна ебусь на кухне, — отвечает она, распаляясь и переходя на высокие ноты. — Жрать в доме нечего, а тебе все виноваты. Какая разница сколько человек будет на кухне, если на выходе вот это? — он для наглядности подцепил разваренную макаронину и плюхнул её обратно в тарелку. — Ешь молча, — она посмотрела на него, явно желая сказать очень много, но представила во что это выльется и просто забивала рот, чтоб ему не отвечать. — Да она вон тоже не ест, потому что это явно хуйня какая-то, — отец показал на меня, застывшую над тарелкой, не в силах поднести ко рту еду. Меня била мелкая нервная дрожь и ощутимо начало подташнивать. Никакой кусок в горло не лез, я сидела, как на пороховой бочке, молясь всем богам, чтоб только они опять не начали скандалить. — Не ешь, потому что мать хуйню наготовила опять? — спросил он, демонстративно отставляя тарелку. — Нет, мне просто нехорошо, аппетита нет, — сказала я, стараясь не смотреть ни на кого за столом. А что еще говорить? Кто мне поверит, что меня уже который месяц выворачивает, хоть какая я буду голодная, стоит съесть дома хоть крошку? Я подозревала, что это какая-то булимия, потому что бывали случаи, когда не ела целый день, а потом умяла что-то всухомятку и извергалась над унитазом. Но они же скажут, что это не болезнь, и это вообще ничто, потому что в сравнении с ними — такими вечно больными, но нихуя не лечащими свои болячки, чтоб было чем тыкать мне в лицо — мои проблемы это пшик. — Вот, что она думает про тебя и твою готовку, поняла? — насмешливо сказал матери отец, и резко в этой ситуации стала во всём виновата я, а не он, который как всегда начал доебы первым. — Да пусть не ест, мне то что, — ответила мать, пожав плечами. — Это её проблемы, что она жрать будет. Я вышла в ванную и начала плескать холодной водой себе в лицо, пытаясь прогнать подступающую к горлу тошноту. No one knows my secret No one knows my heart 'Cause it's always on the run Дышать тяжело, и горло жжет чем-то кислым, но я сглатываю всё вместе с тем, что хочу сказать им в лицо. Отвалите от меня. Оставьте меня в покое. Я итак стараюсь, ну что я делаю еще не так? Ну, когда вам уже будет этого достаточно?! Вода ползёт по шее, залезая за шиворот — от неё мурашки. Я смотрю на свои мокрые пальцы, и перед глазами мелькает красный. Красный… этот цвет так красиво смотрится на фоне белого умывальника, закручиваясь вместе с водой и уходя в слив. Этот цвет так хорошо смотрится на фоне моей бледной кожи. Нет… Нет-нет! Нельзя, это плохо, это во мне сейчас говорит кто-то другой, а я — настоящая я! — я ненавижу красный, всегда ненавидела… Мне два или три года? Может, чуть больше. Я совсем кроха, сижу на ковре, поджав под себя ноги, а передо мной кубики самых разных цветов — желтый, зеленый, синий… Мама сидит напротив и в который раз тычет мне под нос кубик красного цвета. — Кошка, какой это цвет? — она с каждым разом теряет терпение, но я не собираюсь сдаваться. — Синий, — уверенно выдаю я, желая, чтоб от меня отстали, и я могла дальше строить замок из кубиков. — Это красный, Кошка! Кра-сный! Повтори! — она машет им у меня перед носом. До чего же это неприятный цвет… я так его не люблю, я никогда им не рисую, этот цвет меня пугает и тревожит. И я не понимаю, почему никто кроме меня этого не ощущает. — Синий, — упрямо говорю я, собирая из кубиков башенку. Мать, срываясь бьет меня какой-то книжкой по детскому развитию по голове и причитает: — У меня ребёнок цвета не различает! У всех дети нормальные, а моя дальтоник с задержками развития! — у неё в глазах стоят слёзы, и мне обидно, потому что у меня нет никаких таких задержек. — Мам, я знаю, что это красный, только убери его от меня, я ненавижу этот цвет. Мой любимый цвет синий, а красный я не люблю, — мне всё ещё больно от того удара книжкой. Я понимаю только то, что взрослым надо всегда говорить то, что они хотят от тебя услышать… Give me a reason Why would you want me To live and die? Living a lie Я иду в свою комнату, не глядя на стол, за которым родители еще трапезничают, провожая меня насмешливыми уничижающими взглядами. Прикрываю дверь — потому что замок сломан и её всё равно никак не закрыть — и я в безопасности. Я в своём маленьком мирке, куда с ноги может влететь каждый, но я упрямо верю, что тут под защитой. Включаю комп, сразу же запускаю любимый плейлист из рока и металла, и вспоминаю про бумажку, которую засунула в кошелек. Написать ему, точно… Несколько минут поисков и нахожу нужную страницу. Смотрю, что она там пишет на стене, что сохраняет и какую музыку слушает — нахожу там и свои любимые треки, это ободряет. Жму «добавить в друзья» и пишу сообщение. Ответ приходит довольно быстро. «Прикол, ни за что б не подумал, что это твоя страничка. Значит староста в интернете притворяется кем-то другим…» Вот нахал. Пишу дерзкий ответ.

«Я в интернете притворяюсь, а ты в жизни маски носишь, так что кто бы говорил.»

«Как скажешь. Ладно, я занят немного, но еще как-нибудь поболтаем.» Закрываю чат. Странный он, вроде бы хотел, чтобы я написала, а как написала, так у него времени нет. Ну ладно, мне же тоже надо заниматься… Открываю материалы и сажусь делать никому нахуй не всратые практические, которые кроме меня максимум сделает две заучки. Из колонок вдруг играет Земфира — Webgirl, и у меня всё сжимается внутри от этих строчек. Может быть, на том конце Встретит в чьем-нибудь чужом лице Перед тем что-нибудь отдашь в сердце Кто-нибудь отдаст сердце и Знаешь ли, бывает же чудо Знаешь ли, встречают же люди Может быть и ты тоже Может быть… Может быть, и я тоже… Слёзы застилают глаза. Да нет, Кошка, не надо этого, не надо пустых надежд — открывай дневник и выливай туда душу, только не надейся. Таких как ты судьба не жалует, это уже давно ясно. Но всё же, что если… что же если…