У неё было правило — не доверять тем, кто собой заслоняет свет
И я снял с неё платье, а под платьем бронежилет.
Я никогда не была легкомысленной, хотя вам, наверное, сейчас кажется иначе. Что ж, я рассказываю всё это ведь не ради оправдания. Была ли я в тот момент отчаянной? Да. Думала ли я о как-то завтра? Нет. В этом не было никакого смысла, завтра для меня было размытым призрачным пятном, которое появляется, если сильно надавить рукой на закрытые глаза — и оно исчезало, стоило распахнуть веки и проморгаться. Какое завтра может быть у человека, который уже написал лебединый стих и спрятал под подушкой канцелярский нож и пачку лезвий?
Я шла, догоняя его танцующую тень, а вокруг меня распускалась весна, деревья дышали свежими почками, и пахло отцветающими первоцветами. Но я всегда ненавидела весну — не было для меня в этом сезоне никакой романтики, только ослепляющее солнце, что врывалось в тень, в которой я надеялась прятаться до осени и освещало каждую обглоданную косточку, каждый иссохший трупик. Но его светлая ослепительная фигура выглядела так красиво на фоне этой весны, что я невольно отдала ей должное. Из-за него я дала ей еще один шанс.
— Что ты любишь к чаю? — он шел своим летящим шагом, и я едва поспевала, переставляя свои короткие ноги, почти бегом.
— Я не очень люблю сладкое, — честно призналась, ведь уже больше года проверяла свою выдержку и не ела сладкого, даже чай пила без сахара — такой тёрпкий и гадкий, чтоб сводило скулы, чтобы этот напиток приносил одновременно и покой, и наказание.
— А я вот люблю! Так что идём покажешь мне своё любимое печенье, — его рука нашла мою, пальцы переплелись с моими, крепко сжав в замок.
Что?.. Что ты делаешь? Я встала, оторопев от этой такой открытой и лёгкой с его стороны наглости. Просто замерла посреди улицы, глядя на эту руку, что сжимала мою так, будто это было чем-то привычным.
— Что-то не так? Не стоит брать тебя за руку? — он подошел ближе, глядя на меня сверху вниз, пряча в своей тени.
Как объяснить человеку, который так легко нарушает чужие границы, будто их и нет, что я боюсь прикосновений, боюсь чтоб меня трогали, боюсь до одури, до нервного тика… Всё, что я слышала раньше это: «фу-у-у, у тебя такие мокрые руки», «фу-у-у, ты холодная, как труп», — и ни у кого не было желания трогать меня просто так. Всегда с каким-то умыслом. Ударить, посмотреть на реакцию, дёрнуть, ущипнуть — это было понятно, это было привычно. Это я могла объяснить себе легко, зачем! Могла я себе объяснить и похотливые грязные прикосновения, которые желали оставить на мне след, сделать меня частью мерзкого порочного окружающего меня мира. Но не простые жесты, вроде этого…
— Нет, я просто не тактильная, — говорю, ощущая, как он уже разжимает пальцы. — Но я хочу это исправить! — выпаливаю поспешно, чтоб он не передумал, чтоб он ни в коем случае меня не отпустил.
— Значит, мне можно? Точно? — он смотрит на меня серьезно, но в глазах сверкают искорки.
— Да, я… я постараюсь привыкнуть к этому, — говорю, опуская глаза.
Он подносит сжатую в замке руку к моему лицу и говорит так серьезно, так непривычно глубоко, и эта интонация проникает мне под кожу.
— Я всегда буду держать тебя вот так, видишь? — он показывает плотно сжатые переплетённые пальцы. — Это означает, что я с тобой.
Со мной… Потому что тебе так хочется, потому что ты сам так решил? И тебе вовсе не кажется, что я ничтожество, вовсе не кажется, что я плохая или какая-то хреновая? Это всё со мной, будто во сне…
Ты совсем как во сне
Совсем как в альбомах
Где я рисовала тебя гуашью
Я молчу, глядя в твои горящие глаза, хотя внутри всё так и трепещет и от этого нового странного ощущения. Каково это, когда к тебе прикасаются потому что хотят показать тебе, что ты важна, а не затем, чтоб сделать больно? Это прикосновение для меня тогда стоило всего.
И я шла по краю тротуара, а ты вёл меня за руку, глядя на меня, как на ребёнка. Ветер трепал мои распущенные волосы, а я шла по краю, даже этого не понимая, потому что в моей руке была твоя рука. Этот вырванный из памяти миг мог бы стать одной из тех фотографий, которые я хотела бы ловить в объектив, чтобы сохранять красоту… В этом было столько простоты.
Мы вошли в магазинчик сладостей, заставленный открытыми ящиками с печеньем, и сладкий ванильный запах ударил в нос. Оглушающее обилие начинок и глазури смотрело на меня отовсюду, и ты спросил:
— Ну так, какое твоё любимое, нелюбительница сладкого?
Я вспомнила, как когда-то еще в школе откладывала деньги, чтоб в конце недели пойти в магазин и взять печенья с шоколадной крошкой на двадцать монет и пачку молока, чтоб затем идти по улице и упиваться своим контрастом — абсолютно черная одежда и яркая, словно нарисованная, пачка молока в моих руках. Одноклассники, покупающие сухарики и жвачки, смотрели завороженно на то как я открываю пачку и пью прямо оттуда, сдвигая на нос солнечные очки-прямоугольнички. Кто-то крутил пальцем у виска, тихо переговариваясь: «странная она, опять молоко пьет», «ага, но круто это выглядит», «молоко пить круто чтоль?» «не-а, но, когда она это делает, то да».
— Вот то, с шоколадной крошкой, — показываю пальцем на коробку и тут же себя одёргиваю — нельзя девушке тыкать пальцем, это плохо, невоспитанно — мне говорила мать…
— Угу, нам килограмм этого печенья взвесьте, — он улыбается своей этой улыбкой и кассирша начинает улыбаться тоже.
— Зачем так много?! — я в ступоре, какая-то обжираловка, а не чаепитие теперь получается.
— Это еще мало, я обычно больше беру, да и интересно узнать, что ты любишь, — взгляд его скользит по мне, и мне хочется от него спрятаться. Я молчу, не зная, что ответить.
Мы идём к его дому, он живёт недалеко, минут пятнадцать идти к колледжу. Старый подъезд, последний этаж, он открывает дверь, держа одной рукой раздутый пакет с печеньем, что всю дорогу, казалось, лопнет.
В квартире тихо и темно, маленький коридорчик заставлен обувью, у входа небольшой коврик, я поворачиваю голову и вижу зеркало, слегка прикрытое какой-то курткой
(я вернусь и посмотрю в зеркало на пороге, чтобы демоны, демоны, демоны меня не одолели). Дома у него пахло застоявшимся подсолнечным маслом и влажными стенами — запахом старых хрущовок и совершенно незнакомой мне, выросшей в частном доме, жизни.
Я стояла в этом коридорчике, глядя как он суетится, ходит то в одну комнату, то в другую, ставит чайник, открывает окно, чем-то гремит. Было страшно и неловко, будто меня кто-то вырезал из журнала и вклеил в эту аппликацию, как совсем неподходящий ей элемент.
— Проходи, чего стоишь? — он будто вспомнил, что я еще там, подходит, чтобы закрыть дверь за моей спиной.
— Мне руки надо помыть, — говорю, поднимая расстопыренные пальцы, будто он так сможет убедится, что они грязные.
— Ага, это там, по коридору налево вторая дверь.
Я послушно, как кукла, иду, куда мне было сказано. Маленькая ванная в зелёном цвете тускло освещается желтым, почти оранжевым цветом лампочки, и мне нравится, как здесь уютно. Рядом с ванной такой же зеленый умывальник, я мою руки, думая о том, как я вообще сюда попала… Я же не такая, я же не из тех, кто ходит к незнакомцам домой. Я же… нет, я не такая, и именно поэтому я должна здесь быть! Я должна хотя бы раз сделать что-то такое, чтобы знать от чего меня всегда ограждали. Какая в сущности теперь разница?..
Возвращаюсь в коридор и иду в кухню: несколько кухонных тумб, плита, небольшой стол да несколько табуреток, холодильник, увешанный магнитами, обои на стенах в каракулях и цветных карандашах. Он пододвигает мне табуретку, шатаясь на своей, вытянув ноги, и ждёт пока закипит чайник. Я сажусь, не понимая, куда мне деть руки, и чувствую себя максимально не на своём месте.
Так грустно в трёхкомнатной квартире
И плоские экраны уже не привлекают
Я встаю, чтобы подойти к окну и выглянуть на улицу, потому что неудобная тишина сгущается, и мне в ней не по себе. Я всегда боялась тишины, и когда она звенит в ушах — мне больно и чувство, будто сейчас вывернет наизнанку. Сколько себя помню — если слишком тихо, значит голоса внутри начинают орать оглушительно громко, а этого нельзя позволить, это всегда надо глушить: музыкой, фильмами на фоне, криком за стеной…
— Красиво тут, спокойно, — я говорю, и сквозняк из открытой форточки поднимает на секунду пряди волос. Он пододвигается на табуретке, я слышу скрежет деревянных ножек.
Его руки поворачивают меня к себе, а затем он берёт мою ладонь и прикладывает к своей щеке — точно так же, как я делала это в той пустой аудитории. Я бездумно начинаю повторять те же движения — поглаживаю лицо, зарываюсь пальцами в волосы. Ты знаешь, что прикосновение руки к лицу самое честное? Не зря же слепые смотрят на нас вот так — через руки. В этом слишком много уязвимости. От внимательных рук невозможно спрятаться…
Зелёные глаза лихорадочно горят, поблёскивают и смотрят на меня вожделенно. Губы приоткрыты, будто он что-то хочет сказать, но слова не нужны, я итак будто читаю это по его лицу.
— Это означает, что я тебя вижу, — говорю совсем тихо, едва пытаясь перекричать закипающий чайник.
— И что ты видишь? — его глаза похожи на водоворот из дикого огня.
— Всё. Всё вижу, что ты скрываешь, — выражение моего лица кажется задевает его, и он немного отталкивает меня в сторону, поднимаясь.
С шкафчика появляются чашки и чай, наливается кипяток из чайника. Он ставит чашку на стол, а затем сахарницу и принимается набирать ложкой сахар. Я обхожу его, сажусь на ту же табуретку и подношу чашку к губам, не ожидая, пока чай остынет. Горячий кипяток обжигает, и мне становится от этого приятно — что-то родное в этой чужой квартире. Обожженный язык немеет от тёрпкого гадкого привкуса чая, такого горького, что сводит скулы. А его ложка так и орудует над сахарницей: одна, две, три, четыре, пять…
— Пять ложек сахара, серьезно? — я смотрю на это с ужасом, а он как ни в чём размешивает это варево и улыбается.
— Ага, как у диабетика.
— Это ужасно, — и отпиваю своё зелье, которое наказывает меня за глупое решение прийти сюда своей обжигающей горечью. Мало тёрпкости, вот бы еще…
— Как ты можешь это пить? — он морщится, глядя на меня, и пододвигает печенье. — Возьми, а то я смотреть на это не могу.
Я хочу сказать, что мне очень даже вкусно, но язык не поворачивается. Пить тёрпкий вяжущий чай без сахара и похожий на смолу кофе — это способ доказывать себе, что я могу всё выдержать. То, что другие превращают для себя в расслабляющие ритуалы, я стоический переношу, как закалку и даже убеждаю себя в том, что мне нравится, чтобы легче было переносить и что-то похуже. Это просто способ спрятать себя за стену из каждодневной маленькой боли, чтобы большая боль не била так сильно. Едва ли это помогает, но я привыкла…
Я беру печенье и откусываю маленький кусочек, ощущая как во рту всё взрывается приятным вкусом и становится так мило, так хорошо, что невольно хочется продлить это. А он сидит напротив и ловит каждую мою реакцию, губы опять кривятся и он улыбается, показывая кончики клыков. Мне становится неловко, и я тут же запиваю всё огромным количеством вяжущего язык зелья. Он резко встаёт, будто потеряв всякое терпение, и подходит ко мне, забирая чашку из рук и затем тянет меня за собой.
— Пойдём, — настойчивое. Но я же не допила чай…
Мы входим в его комнату, и он толкает меня на кровать, залезая туда следом. Его локти впечатываются по обе стороны от моего лица, и фигура нависает надо мной, я чувствую себя попавшей в паутину мошкой — безнадёжно запутавшейся и беззащитной, но мой взгляд выдерживает искрящуюся из его глаз дикость. Я спокойна — так пугающе спокойна, что это в который раз повергает его в шок, он чуть отстраняется, я чувствую, как его колени зажали мои бедра с обеих сторон.
— Провоцируешь, староста? — дыхание опаляет кожу, я не понимаю о чём он и лишь потерянно моргаю в ответ.
— Я же ничего… — только и могу выдавить, а затем меня затыкают настойчивым поцелуем. Его ладонь легко ныряет мне под шею, а затем путается в волосах, притягивая к себе ближе, будто я пытаюсь вырваться или убежать.
Всё его естество давит на меня, подминает под себя, и я чувствую, будто лежу под толщей воды, и надо мной синяя непроглядная водная гладь. Его вторая рука ложится мне на шею, с силой тянет вниз клетчатую арафатку, и мне впервые становится страшно. Скомканный платок тряпкой валяется на груди, а его губы спускаются на шею, и я задыхаюсь, будто лежу под ним полностью обнаженная. Вот оно, наконец-то это происходит, наконец-то это всё по моей воле…
Я приду умереть от любви
Чтобы утром проснуться живым
Тело горит, и всё внутри плавится от желания, хочется сорваться, хочется перестать себя контролировать. Его руки опьянело блуждают по моему телу, гладят, комкают, сжимают всё до чего могут дотянутся, и я откидываю голову назад, подставляя зверю свою шею. Лис загнал меня в угол, у меня нет сил сопротивляться, я хочу, чтобы его зубы вцепились мне в глотку, и всё будет кончено, когда потечёт красное… Ну так давай, сделай это, ты же этого хочешь.
Бледная кожа белеет, отливая синевой, но в момент, когда его губы впиваются в неё, всё в глазах окрашивается болезненными красными вспышками. Я чувствую зубы на своей шее, а затем водоворот, где смешалось наслаждение и боль, затягивает меня. Больно… или приятно… так приятно, что даже больно. Приятно ощущать его желание, но его зубы будто пытаются отгрызть от меня кусочек, и это причиняет боль. Он отрывается от меня, задыхаясь, его глаза почти чёрные, — смотрят на меня с ощутимым безумием, но мне не страшно. Давай, сделай всё, что хочешь, дойди до конца.
Если ты слышишь, если ты слышишь меня
Время вышло, а я не успел показать тебе
Чёрный цвет Солнца
Рука впечатывается в миллиметре от моего лица, и он тяжело на неё опирается, нависая надо мной. Глаза смотрят испытующе. Нет, я тебя не боюсь…
— Я не буду… — он едва переводит дыхание. — Я не буду с тобой спать, — говорит и отшатывается назад, перекидывая руку и упираясь в постель. Грудь тяжело вздымается, не хватает воздуха — ни ему, ни мне. Птички за окном щебечут, слышно, как дети на школьной площадке играют в мяч…
— А мне казалось, ты этого хочешь, — я приподнимаюсь, пытаясь испробовать его своим взглядом на прочность. Он улыбается.
— Хочется, да так как давно не хотелось, но я не буду, — он встаёт, поправляя смятую футболку. Я сажусь, ловя беспомощно упавший на ноги шейный клетчатый платок. — Я не такой человек, но ты, видимо, думала я набрасываюсь на каждую?
Именно так я и думала, глядя на его отсрозубую хищную ухмылку, которая не оставляла никаких надежд на то, что передо мной честный благородный парень, для которого такие условности что-то значат.
— У меня не было никаких таких намерений. Это ты на меня набросился, а не я на тебя, — это говорит во мне сидящая на дне уязвлённая гордость? Не знала, что я так могу.
— Угу, сделаю вид, что поверил, — ехидничает, но у самого колени дрожат и ноги ватные, стоит шатается, едва-едва держа себя в руках. Я могла бы кинуть в него спичку, и он бы занялся яркий двухметровым пламенем. — Иди сюда, покажу кое-что.
Я поднимаюсь и иду с ним в ванную, он подводит меня к зеркалу, откуда на меня смотрит незнакомка. Глаза её горят, волосы спутались, сбились, будто она с кем-то сражалась, а на шее у неё яркие красно-фиолетовые отметины, будто её кто-то душил. Я смотрю в лицо этой незнакомки, и понимаю, что она вовсе не похожа на меня. Голова Лиса ложится на моё плечо, его руки обвивают талию, как кольца змеи. Он выглядывает из-за копны моих светлых волос и смотрит на наше отражение, будто сейчас оттуда кто-то сфотографирует нас на семейный портрет.
— Это что… — горло сдавило, нечем дышать, но еще страшнее от осознания, какой же мне пиздец.
— А на что похоже? — он смеется. — Это означает, что ты моя. Красиво ведь, правда?
Красиво?.. Шея горит, покрытая засосами-укусами, и я понимаю, что это уже не спрятать, это ожидаемо увидит каждый, кто на меня посмотрит. И в первую очередь, родители… Но он так мило улыбается мне в зеркало, и я пытаюсь выдохнуть, чтобы увидеть в этом то, о чём он мне говорит.
Это означает, что ты моя… А была ли я вообще хоть раз чьей-то? И каково это, быть кем-то, кто принадлежит Лису, кого он себе вот так взял и присвоил, не спросив разрешения. Новое чувство, зарождающееся внутри, тепло бьется где-то в солнечном сплетении и суетливо мечется, приливая красным к щекам. Мне так тепло стоять здесь, в его руках, и так интересно видеть себя в этом отражении, что ничто теперь, мне кажется, не имеет большего значения, чем эта россыпь фиолетовых бусин на шее, делающих меня частью его дикого незнакомого мира.
— Да, красиво, — говорю на выдохе, потому что я сдалась. Если ему нравится, значит нравится и мне. Если его глаза горят восторгом, глядя на меня вот такую, значит это того стоит.
Он берёт меня за руку и ведёт обратно в комнату, но уже без резкости, будто то дикое в нём успокоилось, насытившись. Он открывает ноутбук и включает ютуб.
— Сейчас будем исправлять твой музыкальный вкус, — он улыбается, ища какой-то плейлист. — Ты видела уже клип к этой песне? — показывает мне тайтл «Ed Sheeran — Shape of you».
— Нет, я не слушаю попсу, — я сажусь у него за спиной, и он садится вполоборота, чтобы мне было видно.
— Ну ты и душная, нормальный это трек! — он смеется.
Эд Ширан ритмично повествует о внезапной встрече, что перевернула всё, и песня заражает каким-то прыгуче-танцевальным настроением. Я про себя отмечаю, что эта попса не так уж и ужасна, а Лис вдруг вскакивает с кресла и повернувшись ко мне начинает подпевать, пританцовывая. Это так нелепо и забавно, что я не могу сдержать улыбку.
Кто бы мог подумать, что я когда-либо окажусь в чужой квартире, буду слушать дурацкую попсу, покрытая фиолетовыми засосами, и мне будет так хорошо?..
