Дневник кошки на раскалённой крыше

День — ночь, боль — страх

Ты живёшь в клетке, но мир в твоих руках

Я шла домой самой дальней дорогой, проехав специально лишнюю остановку. Шла, вжимаясь в арафатку, то и дело её натягивая до подбородка, чтоб никто не заметил того, что творилось на шее. Улочки, обильно засаженные деревьями, возле туберкулёзного диспансера играли зеленью, и я думала о том, что не ходила здесь целую вечность. Наверное со времен второго класса, по этой большой главной дороге, а по маленькой улочке, что по одну сторону упиралась в белую стену диспансера и того — будто сто лет назад. Мне было четыре или пять, когда я проходила здесь под руку с прабабкой, что вела меня к крёстной. Я помню, мы сидели в её доме, и она говорила мне: «Всегда помни, что у тебя есть крёстная», — и это последний раз, когда я её вообще видела, а мне сейчас уже было семнадцать лет… И зачем я вообще это помню? Деревья цвели, наполняя воздух своим нежным запахом, смешанным с выхлопными газами изредка проезжавших по улочке машин. Я свернула направо — и вышла на очередной виток лабиринта частных секторов, окруженных огородами, яблоневыми садиками и кустами смородины. До дома оставалось пять минут… Не хочу, не буду… ах точно! Я свернула еще раз и пошла в магазин. Теперь-то они не скажут, что я что-то забыла! В магазине я заплатила за буханку хлеба и с чувством, что я сделала всё, что было в моих силах, поплелась домой.

***

Я не включила в коридоре свет специально, чтобы меня никто не заметил. Дома было тихо, и я возблагодарила небеса за эту удачу. Прошмыгнув к себе, я натянула свитер с высоким горлом, чувствуя, что всё под контролем. Сердце постепенно успокаивалось, и я могла дальше заниматься своими делами. Вскоре с работы пришла мать, не обратив никакого внимания на свитер, и как обычно начала греметь на кухне. Она ничего не сказала по поводу хлеба, и я решила, что зря суетилась — никто никогда не замечает того, что ты делаешь, но заметят если ты не сделаешь этого хотя бы раз. За столом было непривычно нормально, но я нервничала, потому что мне казалось, что меня видят насквозь. Сегодня я даже смогла немного поесть, а неизменно играющий на фоне столько лет сериал вдруг начал казаться таким забавным, что я позволила себе расслабиться. — Не жарко тебе в свитере? — отец прерывает это священное молчание за столом, и я тут же напрягаюсь. — Мне нормально… — В такую жару в свитерах с высоким горлом не ходят, что ты там уже прячешь? — то ли он действительно сопоставил факты, то ли у меня на лице всё было написано. Откуда во мне вдруг взялась вот эта смелость и дерзость, что я просто потянула воротник вниз, обнажая шею. Мать так и звякнула вилкой по тарелке, а отец даже не изменился в лице. — Тебя что, душили? — глаза матери были круглыми от шока. — Нет, целовали, — отвечаю, не понимая, что сейчас ощущаю сильнее: неловкость, страх или гордость. Я нелепо улыбаюсь — тупой защитный механизм — и выгляжу со стороны как идиотка. — Ну раз уже хватило смелости такое разрешить с собой сделать, то нельзя ходить и скрывать — наоборот гордо выставляй на показ, чтоб все видели, какая ты ёбнутая, — мрачно заключает отец, ковыряясь в тарелке вилкой. В начале его фразы я еще ощущала какое-то подобие удивления и рассудительности, но под конец меня всё так же толкнули в помойное ведро. Рука потянула воротник обратно, дотягивая до подбородка. — Кошка, а завтра с чем придёшь? С побоями на лице? Или чего от тебя еще ждать? Ты скажи наперёд, чтоб мать знала какие ей таблетки пить, и не была в таком шоке, как сейчас, — мать сидит, схватившись за сердце, откинувшись на стул. Притворщица, никогда оно у тебя не болело раньше, когда действительно пиздец творился, а увидела два засоса и сразу сердце защемило. И ведь не потому что мне больно, а из-за того — «а что люди скажут»… — Да не будет ничего такого… — я пытаюсь найти в тарелке оправдание, аппетит тут же пропадает и к горлу опять подступает кислое. — А вот это как сейчас назвать? — она показывает рукой на мою шею. — Да как назвать? Тягает её какой-то дебил чёрт знает где, а завтра в подоле тебе принесёт, — отец вздыхает, и в этом столько драмы, будто за столом разворачивается трагедия Шекспира. — Не-е-е-т, не надо мне такого! — мать заводится, отец подкинул ей любимую пластинку, и музыка теперь звучит-звучит со всех сторон. Я утыкаюсь взглядом в свои лежащие на коленях руки, слушая одни и те же заклинания, одни и те же мантры. Нет в них ничего нового, ничего, что может задеть меня сильнее, чем задело впервые. — Я не для того пашу на работе, чтоб нагулянных детей воспитывать, не для того своё здоровье гроблю, что эта идиотка мне принесла своего выблядка! — она всё распаляется и краснеет в приступе праведного гнева. — А кому она еще его может принести? Куда ты денешься, будешь глядеть, все ж глядят, и ты будешь, — отец ей поддакивает, подкидывает сухой хворост в этот не гаснущий костёр, чтоб он горел всё ярче. — А я не все, я особенная! Мы вот её всю жизнь считали особенной, а она такая же дура, как все окружающие, а я вот дурой быть не хочу, и не позволю, чтоб у меня на шее ездили! — её возмущение хлещет через край, и я не понимаю, как связаны мои засосы и её воображаемый залёт, и почему мне пророчат этот сценарий вот уже два года… — Ой, это ты на словах такая смелая, а как припрёт тебя к стенке, и будет стоять зять на углу, а она будет перед тобой ползать, как моя тёща, и просить денег, ты что, не поможешь единственной дочке? — отец подливает в огонь любимые примеры из жизни наших родственников, которые всплывают в таких разговорах каждый раз, то ли с целью научить на чужих ошибках, а то ли просто как семейное проклятие, которым весело пугать. — Вот пойдёт в одну сторону за зятем, — она показывает рукой в каком-то неопределённом направлении, куда я там пойду по её мнению. — Слышала? Я твои нагулянных подкидышей глядеть не буду! Ало? Да она не слушает даже, — она махает рукой, видя мой безразличный взгляд, уставленный в одну точку. А зачем реагировать на эти драматические зарисовки будущего, которое мне каждый божий день рисуют, чёрт пойми зачем? Это меня-то, вечно сидящую дома, не имеющую ни друзей, ни подруг, запирающуюся в комнате и читающую книги, они страшат картинами разгульной жизни и её бездумными поступками? Смешно, ей богу… Да они же сами приложили руку к каждому моменту моей жизни, который мог бы быть, как у других — беззаботным, наполненным юношескими приключениями и какой-то беспечностью. Они же сами держат меня в тисках своего видения мира… Меня с детства совали везде, где пахнет чем-то «полезным для будущего». Не сдались тебе, Кошка, танцы, хор и рисование — будешь сидеть на чердаке с отцом и паять микросхемы. Что ты там придумала? Ну плети из бисера, только не очень долго — незачем тратить время на бесполезную чепуху, иди вон лучше на английский — это тебе в жизни пригодится. Чего? Гитара? Пианино? Пойдёшь программирование учить, basic, pascal и прочую компьютерную дрочь — и станешь потом крутым айтишником, откроешь компанию и будешь руководить другими, и мы все будем жить припевая. Так что без глупостей, Кошка. Ну, какое может быть пение, у тебя же нет слуха, ты лишена какого-либо таланта, пойми. Ах, стихи… ну, это у тебя пройдёт, дед вон тоже стихи писал да на баяне играл, и знаешь как закончил? Утонул, когда его инсульт схватил. Ты же не хочешь быть как он, правда? Вот и забудь свои писульки дурацкие. Вы же лезли и лезете во всё, что может предопределять мне жизнь, как это я могу где-то сорваться с вашего крючка и совершить ошибку? Как это я могу пойти куда-то в другую сторону кроме как по пути, на который вы меня загнали пинками и не дай бог сделать то, что хочется мне? Когда же это кончится, хоть кто-то скажите мне, пожалуйста… Мы хотим есть, мы голодны Мы терпели, теперь мы едим самих себя И не капли чувства вины Мы пьяны от отчаяния Ну ничего, вот сейчас им обоим надоест, они выблюют на меня всё, что у них там копилось внутри и освободившись, дадут мне идти и дальше существовать в своей комнате в темноте, как плесени. Сейчас, еще немного и всё закончится, им всегда надоедает в конце-концов… Напредставлявшись вдоволь своих любимых картинок будущего, мать махает на меня рукой — я не отвечаю, не поддерживаю этот вечный монолог, и отец тоже не подкидывает дров, и всё затихает. Есть не хочется, я опять смотрю на тарелку, в которой еда вдруг начинает пахнуть тухлятиной, и поднимаюсь. — Куда пошла? Опять нихрена не съела. У тебя никакого нет уважения к матери? — искрит опять, как же она отчаянно хочет поскандалить хотя бы с кем-то… — А с чего ей тебя уважать? Ты не более, чем обслуживающий персонал в её представлении, — опять он подкидывает… да сколько уже можно… — Я так не считаю, — отвечаю что-то, потому что они хотят, чтобы я отвечала, потому что иначе у них будет ощущение, что они общаются сами с собой, и они будут орать на меня еще и из-за этого. — Ага, но не делаешь ничего, что доказывало бы обратное, — опять он выкрутил всё так, что я кусок дерьма. Что ж, не впервые, это было ожидаемо. Зря только рот открывала. — А что я должна делать? — всё-таки вырывается это у меня, всё-таки не удержала внутри. — Да хоть что-то, — мать вновь вклинивается, и у меня аж всё закипает внутри. — Ты всегда так говоришь — хоть что-то, как будто я и не делаю ничего. Как будто я не убираюсь, будто не учусь, будто выпрашиваю у вас деньги на свои сессии, как другие мои одногруппники. Что мне ещё делать надо? — Матери могла бы помогать больше, готовить, интересоваться жизнью своих родителей, — она это говорит таким назидательным тоном, что всё аж в узел сворачивается внутри от желчи. Интересоваться… Будто ты мной сильно интересуешься, будто тебя волнуют мои желания, и что я уже который месяц планирую выпилиться из жизни, просто еще нахожу, за что цепляться. Ты мной интересуешься, когда я себе руки режу и закидываюсь успокоительными, чтобы хоть немного поспать, а? Где был твой интерес, когда два года назад здесь… где ты вообще, блядь, была?! Не было тебя, ни тогда, ни сейчас нет. Так что отвали, иди кому-то другому рассказывай какая ты мать-героиня и что тебе памятники надо ставить, но не мне! — Я могу готовить, но чтоб не говорили потом, что я продукты порчу, — выдавливаю из себя лишь это, хотя хочу сказать куда больше. — А ты нормально готовь, а не порти. Или что, руки не оттуда растут? Как зажиматься где-то и приходить синей то у тебя мозгов хватает, а как приготовить родителям нормально, то сразу она будет портить! Нет, всё, хватит мне этого. Не хочу, не могу я этого слушать. Этот разговор ни о чём может длиться часами, и меня всегда найдут чем забросать, на каждое моё слово найдётся десять, и всё равно я останусь неправа. Всё равно я останусь дерьмом. — Мне учить надо, — поворачиваюсь, чтобы уйти, но голос отца догоняет меня в коридоре. — Кошка! — он делает паузу, я замираю, оборачиваясь, ожидая, что там он скажет еще. — Чтоб больше этого на шее не было, ясно? И не прячь, ходи — привыкай к тому, как на тебя будут люди смотреть, поняла? — голос звучит угрожающе, он думает, будто мне есть дело до чьего-то ебучего мнения. Нашел, чем меня напугать. — Хорошо, — и закрываю дверь, идя к себе. Еще несколько шагов и я буду в безопасности, еще немного… В комнате уютный добрый полумрак, за чёрными шторами еще ласково улыбается солнце, но мне так мерзко внутри, что я не хочу, чтоб оно сюда заглядывало. Я подхожу к зеркалу и с остервенением стягиваю с себя свитер, который тут же летит куда-то за кресло. Я подхожу почти вплотную к зеркалу, провожу кончиками пальцев по коже на шее. Что же изменилось, что же тут такого ужасного, почему из-за нескольких пятен кто-то станет думать обо мне обязательно плохо? Я поворачиваюсь так и сяк, в полумраке моя шея кажется такой мёртвой, а если добавить выпирающие рёбра и косточки таза, то я и вовсе похожа на труп. Нет, не всё так плохо, это просто они наговорили мне гадостей, и я тоже начинаю в них верить. Вовсе я не уродлива, а это всего лишь парочка засосов, всего лишь временное неудобство. «Это значит, что ты моя» — всплывает из памяти, и мне вдруг становится жарко. Почему они доказывают мне, что быть твоей плохо, если это ощущается так хорошо… А и не держит себя в руках Целует будто наказывает Нет такого закона пока - Говорит и показывает Не придуман еще мой мир Оттого голова легка Нет звезды еще в небе и Нет закона пока… В колонках играет Пикник, и меня шатает — то ли от голода, то ли от нервов, чёрт их уже разберёт. Я стою без верха и гляжу на своё сломанное отражение, как во сне, гладя свою кожу. А моя ли это теперь кожа? А могу ли я теперь быть прежней, если пошла сама себе наперекор? Но я сделала то, что хотела, я совершила запретное. Чего ж теперь я удивляюсь, что меня сразу же за это порицают и презрением наказывают? Нет, говорят и показывают… На примерах прошлого — говорят и показывают… Из поглаживаний мои движения становятся какими-то грубыми, и я хватаю себя за горло, сжимая его, пальцами ложась на те пятна, полностью их закрывая. Рука сжимается, выбивая из трахеи воздух, голова опасно кружится. Зачем ты это, Кошка?.. Отпусти её, отпусти себя. Рука безвольно повисает, а глаза наполняются ужасом. Я этого не хотела… Нет, уж я-то не буду сама душить себя, хватит и того, что меня душат другие, хватит мне и их обидных слов и пророчеств. Я делаю звук погромче и надеваю футболку. А песню-музыку не пою Просто камень о камень бью Просто небо стаканом пью Вот и шатает слегка Чего ради как зверь дышу Будто радио белый шум Что же будет с тобой, ой, Если я попрошу… Я открываю в браузере соцсеть и вижу входящее сообщение. Нетерпеливо нажимаю на кнопку входящего, чтобы внутри всё сладко заныло. Это от него. «Всё нормально, староста? Домашние тебя не ругали за такой вид? Я перестарался, извини)))»

«Немного выговор сделали, но это как обычно… да всё нормально, мне понравилось. Только лучше без засосов»

«Серьезно? Не ожидал. Что ж, я постараюсь себя сдерживать, но рядом с тобой это очень трудно… ничего не обещаю)))» Да и не нужно, не обещай. Я же это всё не потому что у меня был какой-то другой умысел кроме вот, пожалуй одного… Я открываю свой список, что глядит на меня ровными строчками и строгой нумерацией. Глаза пробегают по строчкам, которые знаю уже, кажется, наизусть. 1. Хочу сделать кого-то счастливым Рано ещё вычёркивать, пожалуй… Что там еще? 2. Хочу извиниться перед теми, кому причинила боль А это вполне я могу, это пора давно. И первая в списке моя школьная подруга, с которой дружила-воевала с переменным успехом, кому говорила и самое сокровенное и самое обидное. Сначала перед ней, если уж она пошлёт меня, то хоть потом не будет больнее. Открываю поиск и ищу её страницу, два клика и мне выдаёт нужный результат. «Написать сообщение». «Привет, я хотела бы с тобой поговорить…»