Реконсолидация

«Жизнь можно понять только оглядываясь назад,

но жить её приходится, глядя вперёд.» — Сёрен Кьеркегор

      Слеза сорвалась с ресниц почти незаметно. Она тихо упала на пожелтевший лист бумаги, расплывшись между аккуратными строчками, и несколько слов тут же потеряли прежнюю чёткость. Поспешно провожу большим пальцем по странице, словно ещё могу спасти чернила, которым было уже больше десяти лет. Только хуже сделал. Теперь вместо ровной капли осталось серое размазанное пятно.       Тяжело вздыхаю. Каждый раз одно и то же. Каждый. Чёртов. Раз. Я прекрасно знаю, что буду плакать, стоит лишь открыть сейф отца и достать очередное его письмо матери, но всё равно делаю это снова и снова. Будто надеюсь, что однажды смогу дочитать его спокойно. Без дрожащих рук, без предательской тяжести в груди и без ощущения, что всё внутри медленно разрывается на части.       Не получается.       Беру салфетку и осторожно промокаю бумагу, боясь окончательно испортить её. Почерк отца я узнаю где угодно, даже если показать мне одну-единственную строчку. Он всегда писал именно так. Ровно. Чётко. Без единого лишнего росчерка. Даже буквы у него были дисциплинированными. Когда я был ребёнком, мне казалось, что отец писать иначе и не умеет. Будто любая вещь, к которой он прикасался, автоматически становилась такой же строгой и собранной, как он сам.       Странно. Сейчас, когда его уже давно нет, этот почерк кажется мне удивительно живым. Словно отец всего лишь ненадолго вышел из кабинета. Словно стоит закрыть глаза, и я снова услышу его тяжёлые уверенные шаги и спокойный голос, отдающий очередное распоряжение кому-нибудь из сотрудников.       Невольно улыбаюсь. Совсем чуть-чуть. А затем снова чувствую, как к горлу подкатывает знакомый ком. Когда-то всё было иначе. Я очень плохо помню первые годы своей жизни. Они сохранились не событиями, а ощущениями. Запах духов матери, её мягкие ладони... Смех, разносившийся по дому так легко, будто сам особняк начинал жить иначе. Тогда мне казалось, что этот смех существовал всегда и будет существовать вечно. И отец… Он тоже улыбался. Не так часто, как мама, конечно, но всё же! Работа всегда оставалась для него чем-то почти священным. Он мог исчезнуть ещё до моего пробуждения и вернуться далеко за полночь, когда я уже спал. Иногда мне казалось, что корпорация отнимала его у нас едва ли не чаще, чем войны и кризисы. Но когда он всё-таки был дома… то становился другим.       Я помню, как однажды заснул прямо у него на коленях, пока он что-то читал. Помню, как он осторожно перенёс меня в кровать, думая, что я уже крепко сплю. Тогда я специально не открывал глаза. Мне нравилось чувствовать тепло его рук. Нравилось знать, что отец рядом. Наверное, именно тогда я действительно мог сказать, что он любил меня почти так же сильно, как и мать. Если у меня и были какие-то детские обиды, память заботливо стёрла их, оставив только чувство безопасности. Тогда я ещё не понимал, насколько оно хрупкое.       А потом мама умерла. Вместе с ней исчезла та часть отца, которую я любил больше всего. Он почти никогда на меня не кричал. Не бил в порыве гнева посуду. Не срывался, если не задался день. Наоборот. Он словно замёрз. Нет, заледенел. Закрылся где-то глубоко внутри себя и больше почти никогда не выходил наружу.       С каждым годом он всё реже говорил со мной о чём-либо, кроме работы. Всё чаще повторял, что я должен заслужить право стать наследником корпорации. Что фамилия Шинра сама по себе ничего не значит. Что если я однажды сяду в его кресло, то только потому, что окажусь достоин этого. И я старался. Боги… как же я старался! Учился. Работал. Терпел. Исправлял ошибки раньше, чем он успевал на них указать. И всякий раз надеялся, что сегодня он наконец посмотрит на меня с той же теплотой, что и раньше. Что скажет «Молодец, сынок». Или хотя бы просто… Улыбнётся.       Чем старше я становился, тем реже видел даже это. Если отец и позволял себе проявить ко мне хоть каплю нежности, то происходило это почти всегда поздно вечером после нескольких бокалов виски. Тогда он мог положить ладонь мне на плечо, назвать по имени чуть мягче обычного или даже ненадолго обнять. Наутро он словно жалел об этом. Снова становился президентом, а не отцом. Снова строил между нами стену. А я… как последний идиот, продолжал думать, что однажды обязательно заслужу его любовь. Как будто любовь вообще можно заслужить!       Новая слеза медленно скатилась по щеке и упала на письмо.На этот раз я даже не буду пытаться её вытереть. Теперь, читая строки, которые отец писал вовсе не мне, а женщине, которую любил до последнего своего дня, я наконец понимаю одну простую вещь: он любил. Он всегда умел любить. Просто почему-то решил, что я никогда не должен был этого увидеть.       Медленно переворачиваю страницу, ощущая, как начинают дрожать пальцы.       — Ну что же… — тихо прошептал я самому себе. — Посмотрим, что ты написал ей сегодня…       Бумага тихо шуршала под пальцами, и этот звук почему-то показался почти неприлично громким в тишине кабинета. Письмо начиналось так просто, будто отец действительно вернулся домой, снял пальто, прошёл в гостиную и увидел её там — живую, тёплую, улыбающуюся. Я задержал дыхание, начиная читать. Добрый вечер, моя дорогая. Я снова задержался на работе дольше, чем планировал. Не думаю, что тебя бы это удивило. Сегодня совет директоров потратил почти два часа на обсуждение вопроса, который можно было решить за десять минут, если бы каждый из присутствующих умел говорить по существу. Рив, как обычно, пытался апеллировать к гуманности, Хайдеггер спорил со Скарлетт, а Палмер смеялся не к месту. Впрочем, всё это не имеет большого значения. День прошёл без серьёзных потерь, а значит, его можно считать удачным. Дома всё по-прежнему. Слишком тихо.       Сейчас начнется самая тяжелая часть. Отец никогда не любил тянуть с подобным, это прослеживалось даже в письмах. Сколько я уже их перечитал?.. Порой мне кажется, что именно тишина изменилась сильнее всего. Раньше я считал её признаком порядка, но теперь она напоминает мне только о твоём отсутствии. В этом доме слишком много комнат, в которых тебя нет, и слишком много вещей, к которым я не могу прикасаться без чувства, что совершаю что-то недопустимое. Сегодня я снова поймал себя на мысли, что жду твоих шагов. Глупость, разумеется, ведь мертвые не возвращаются только потому, что живые не умеют с этим смириться.       Пальцы сильнее сжали край бумаги. Слишком сильно. Тут же заставляю себя ослабить хватку, боясь оставить на листе залом. Я скучаю по тебе. Пишу это почти в каждом письме. Вероятно, со стороны это выглядит жалко. Я бы и сам счёл подобное проявлением слабости, если бы речь шла о ком-то другом. Но других здесь нет. Есть только ты, я и бумага, на которой мне приходится делать вид, будто ты всё ещё можешь меня услышать. Я скучаю по твоему голосу. По твоему смеху. По тому, как ты могла войти в комнату и одним своим присутствием превратить пасмурный день в солнечный. По твоей привычке касаться моего запястья, когда я говорил слишком резко. Ты никогда не спорила со мной при посторонних, но я всегда понимал, что именно ты хотела сказать. Мне не хватает этого. Мне не хватает тебя.       Следующая строка начиналась не сразу. Между абзацами было слишком много пустого места, будто отец долго не мог заставить себя продолжить. Едва я начал читать, как тут же замер. Даже воздух в комнате словно стал холоднее. Несколько дней назад Руфус попытался меня обнять. Это произошло утром. Он должен был идти на занятия, но остановился у двери кабинета. Сначала спросил, буду ли я дома вечером. Я ответил, что не знаю. Он кивнул, но не ушёл. Стоял и смотрел на меня так, будто ждал ещё чего-то. Я заметил не сразу. Или сделал вид, что не заметил. Он подошёл ближе и обнял меня сам.       Строчки перед глазами начали плыть, и я несколько раз моргнул, пытаясь вернуть им прежнюю чёткость. Я не обнял в ответ. Просто стоял. Руфус отпустил меня почти сразу. Сказал что-то вроде «ладно, неважно». После этого вышел и попытался сделать вид, будто ничего не произошло. Но я видел его лицо. Я снова обидел нашего сына.       Нашего сына… Не наследника. Не будущего президента. Не проблему, которую нужно было переделать в достойную замену себе. Нашего сына. Я должен был обнять его в ответ. Это было бы правильно. Более того, это было бы естественно для любого отца, у которого осталось хоть немного здравого смысла. Но я не смог. Стыдно признаваться в подобном даже тебе. Особенно тебе. Он ведь плод нашей любви. Единственное, что осталось мне от тебя не в виде портретов, драгоценностей или воспоминаний, которые с каждым годом становятся всё менее надёжными. Он живой, упрямый, гордый… Иногда невыносимый. Слишком умный для своего возраста и слишком ранимый, что может помешать ему на должности президента. И он так похож на тебя, что порой мне трудно смотреть на него без боли. Твои глаза. Твои черты лица. Даже выражение упрямства у него твоё, хотя некоторыми чертами характера он всё-таки пошёл в меня. Когда Руфус молчит в ответ на мои замечания, я вижу тебя. Когда улыбается краем губ, будто уже всё понял и только ждёт, когда остальные догонят его мысль, я снова вижу тебя. Наверное, я отвратительный отец, раз не могу развидеть в нём тебя, как бы ни старался, но я всё равно не могу ничего с собой сделать.       Я сглотнул, не сразу осознавая, что снова плачу. Кажется, я говорю об этом в каждом письме. Возможно, ты бы устала читать одно и то же, если бы действительно могла читать. Но я не знаю, кому ещё это сказать. При жизни ты была единственным человеком, перед которым мне не требовалось быть президентом. Теперь я остаюсь им даже дома. Даже с собственным сыном. Я убеждаю себя, что Руфус должен быть сильным. Что ему нельзя расти избалованным мальчишкой, который получит власть только потому, что родился с фамилией Шинра. Он должен понимать цену решений. Должен уметь выдерживать давление. Должен знать, что мир не станет щадить его только потому, что однажды он займёт моё место. Всё это правда. И всё же правда ещё и в том, что я использую эти доводы как оправдание. Мне проще быть строгим, чем мягким. Проще требовать, чем утешать. Проще указать ему на ошибку, чем сказать, что я горжусь им. Проще сделать вид, будто я воспитываю наследника, чем признать, что не знаю, как говорить с сыном, который каждый день напоминает мне о женщине, без которой я так и не научился жить. Я хотел бы быть для него лучше. Полагаю, ты бы сказала, что ещё не поздно, и я хотел бы верить тебе. Но иногда, глядя на Руфуса, я уже вижу в его глазах не детскую обиду, а холод. Он учится закрываться, как и я. Быстрее, чем я ожидал. Лучше, чем следовало бы. И если однажды он решит, что ему больше не нужен отец, я едва ли смогу винить его за это. Я сам этому его и научил. Сегодня вечером я снова выпил больше, чем собирался. Не настолько, чтобы потерять ясность мысли, если тебя это тревожит, но достаточно, чтобы понимать, что трезвым я бы снова отложил это письмо. Сказал бы себе, что есть дела важнее. Но их нет. Просто за работой удобно прятаться. Я обязательно напишу ещё раз. Но сейчас мне пора возвращаться к реальности. Утром будет совещание, и я не могу позволить себе выглядеть человеком, который провёл ночь в разговорах с мёртвой женой, хотя именно этим я сейчас и занимаюсь. Прощай, моя дорогая. Я целую твои руки. Твой лоб. Твои губы. Однажды мы снова увидимся, и когда это случится, я надеюсь, ты сможешь простить меня за то, каким отцом я стал без тебя. Твой муж.       Я ещё долго смотрел на последнюю строчку. Твой муж. Никаких громких признаний, клятв и красивых слов. Даже прощание отец умудрился написать так, словно это был очередной рабочий отчёт, только там бы вместо этих двух слов были бы имя и фамилия.       И всё же… Я невольно прижал письмо к груди, крепко зажмурившись.       — Дурак… — сорвалось с губ почти беззвучно. — Какой же ты был дурак…       По правде говоря, мы оба были дураками. Одинаково упрямыми, бескомпромиссными и по-своему одинокими. Новая слеза сорвалась на бумагу, но теперь я уже не пытался её остановить. Пусть. Эти письма слишком долго были единственным местом, где отец позволял себе быть настоящим. Если на них останутся мои слёзы, значит, так тому и быть.       Грудь болезненно сжалась. Мне казалось, что воздуха в кабинете вдруг стало недостаточно. Отец… всё понимал. Всё! Он видел, как мне больно. Видел, как я тянулся к нему. Как ждал и искал в его взгляде хоть каплю одобрения. Видел мои обиды ещё тогда, когда они только появлялись. Видел… и всё равно ничего не говорил.       Почему? Почему, отец?.. Почему ты мог написать об этом ей, но не мог сказать мне?! Я ведь был рядом! Живой! Я слышал каждое твоё слово, обращённое к совету директоров. Каждое замечание, каждый приказ и каждый отчёт. Я знал интонации твоего голоса лучше, чем собственные. Но ни разу… Ни единого чёртового раза… Ты не сказал мне всего этого. Ни разу не произнёс: «Я скучаю по твоей матери», «Мне тяжело», «Я не справляюсь», «Мне больно смотреть на тебя, потому что ты похож на неё». Я бы понял. О Боги… Конечно бы я тебя понял! Если бы ты однажды просто сел рядом. Если бы налил себе этот проклятый виски не чтобы напиться, а чтобы наконец перестать быть президентом хотя бы на один вечер. Если бы сказал: «Руфус… мне страшно». Я бы обнял тебя так же крепко, как порой пытался сделать, когда думал, что ты обнимешь в ответ. Я бы ни за что не осудил. Я ведь никогда тебя не осуждал за то, что ты плакал по маме. Да, я слышал это и плакал за дверью твоего кабинета вместе с тобой! Мне всегда казалось, что если ты любишь её так сильно, значит, однажды сможешь полюбить и меня, ведь я был частью вас обоих. Разве нет?..       Судорожно выдыхаю, закрывая лицо ладонью. Нет. Не так. Я был частью неё, и именно поэтому ты не мог смотреть на меня без боли. Ты писал об этом чуть ли не во всех своих письмах, но ни разу не сказал мне это в лицо! Столько лет… Столько чёртовых лет я думал, что недостаточно хорош. Недостаточно умён. Недостаточно силён. Недостаточно достоин быть твоим сыном. Я искал недостатки в себе, исправлял их и работал ещё больше. Снова ошибался, снова пытался заслужить хоть одно доброе слово. А оказывается… Дело никогда не было во мне. Ты не прекращал любить меня. Только решил, что любовь должна умереть вместе с мамой.       Невольно посмеиваюсь. Тихо. Глухо. Сквозь слёзы. Какая же жестокая ирония… Всю жизнь я пытался заслужить то, что уже принадлежало мне с самого рождения. Любовь собственного отца. Я просто… Почти никогда её не видел с того рокового дня, когда мама покинула этот мир. Потому что он хоронил её снова и снова. В каждом письме, в каждом стакане виски и в каждом холодном взгляде. В каждом слове: «Ты должен стать сильнее».       Медленно провожу пальцами по уже высохшим чернилам. Столько писем… я уже давно сбился со счёта. Каждое из них причиняло боль. Каждое! Но не потому, что отец писал о любви, а потому, что вся эта любовь так и не дошла до адресатов. Мама более никогда не смогла бы их прочитать, а я почти никогда не мог их услышать. Получается… Всю свою жизнь отец разговаривал с двумя людьми. И оба они молчали.       Медленно поднимаю взгляд на большое окно кабинета. За стеклом сиял Мидгар. Такой же шумный, живой и несколько безразличный.       — Знаешь… — едва слышно произнёс я, словно отец всё ещё сидел где-то рядом. — Если бы ты хоть раз сказал мне всё это…       Слабо улыбаюсь и снова чувствую, как слёзы застилают взор.       — …я уверен, ты пил бы гораздо меньше.       Потому что тебе больше не пришлось бы разговаривать с пустыми листами бумаги. Ты бы разговаривал со мной, и я бы обязательно тебя выслушал.       Даже если бы мне было всего двенадцать. Даже если бы пятнадцать. Даже если бы двадцать пять, после моего освобождения из Джунона и незадолго до твоей собственной гибели. Я всегда был готов стать твоим сыном. Жаль… Что ты так и не позволил себе снова стать моим отцом.       Я попытался вспомнить, видел ли когда-нибудь его настоящим, а не строгим или нетрезво-сентиментальным поздним вечером. И не довольным моими успехами так скупо, будто похвала была валютой, которую нельзя тратить без крайней необходимости. Таким, каким он был в этих письмах. Живым и любящим. Может быть, даже по-своему уязвимым.       Сначала мне показалось, что такого момента не было вовсе. В памяти всплывали лишь обрывки. Его ладонь на моём плече. Короткое «Неплохо», когда я делал всё правильно. Взгляд, задержавшийся на мне на несколько секунд дольше обычного. Редкое прикосновение к волосам, после которого он всегда отстранялся слишком быстро, словно боялся, что проявил больше нежности, чем считал дозволенным. Всё это было, и этого было мало. До омерзения мало!       Я уже почти отложил письмо, когда вдруг вспомнил кое-что. Меня тут же снова обдало холодом. Так резко, будто я распахнул окно посреди зимы. Пятнадцать лет, кажется… Да, мне тогда было пятнадцать. Странный возраст. Уже и не ребёнок, но ещё и не взрослый. Достаточно взрослый, чтобы понимать, насколько много людей хотело бы причинить вред наследнику Шинра, и слишком маленький, чтобы в глубине души всё ещё надеяться, что отец однажды станет прежним, каким был до смерти моей матери. Меня и раньше пытались похитить. Было бы странно, если бы не пытались. Угрожать президенту через сына было слишком очевидной идеей, чтобы она не пришла в голову хотя бы десятку идиотов. Большинство таких попыток заканчивалось ещё до того, как я успевал о них узнать. Иногда кто-то слишком настойчивый всё же прорывался ближе, но охрана справлялась быстро, чисто и почти скучно. Но в тот день всё пошло иначе.       Я помню шум, сливающийся в один тяжёлый гул. Крики. Резкий хлопок выстрела. Чьё-то тело, упавшее рядом слишком быстро и слишком неестественно. Запах крови. Дешёвого металла. Горячего воздуха. Чья-то рука грубо схватила меня за плечо, вторая зажала рот, и мир вдруг стал узким, рваным, состоящим из чужих пальцев, боли в запястье и бешеного стука собственного сердца. Я пытался сопротивляться. Да, конечно же пытался! Бил локтем, пинался и, кажется, даже укусил кого-то за руку. Мне тогда казалось, что если я перестану бороться хотя бы на секунду, то признаю себя слабым. А слабым быть нельзя. Отец вбивал это в меня годами. Слабых ломают и используют. Более того, слабые не наследуют власть. Но против взрослых вооружённых людей пятнадцатилетний подросток, пусть даже и очень упрямый, мог сделать до смешного мало.       Меня ударили по щеке. Не слишком сильно, скорее чтобы сбить ориентацию, но перед глазами всё равно вспыхнули белые пятна. Помню, как земля ушла куда-то в сторону, как тело вдруг стало чужим и непослушным, как кто-то раздражённо выругался, велев не портить товар. Товар… Вот кем я был для них. Просто способом получить деньги. Унизительно.       Сначала я злился. Злость помогала держаться, пока меня куда-то тащили, пока привязывали, пока проверяли, не сломали ли какую-то кость. Я цеплялся за злость, как за единственное доказательство, что всё ещё принадлежу самому себе. Потом меня оставили одного в каком-то холодном помещении без окон. Вот тогда злость начала отступать. Медленно. Предательски медленно. На её место пришла страшная, липкая и глухая тишина. Такая, в которой собственное дыхание кажется слишком громким. Я сидел на полу, связанный, с пересохшим горлом и ноющей щекой, пытаясь убедить себя, что это ненадолго. Что сейчас дверь откроется, что охрана уже передала информацию, что турки с солдатами уже в пути, и что отец, конечно же, не оставит всё как есть. Разумеется, меня спасут. Я ни секунды в этом не сомневался. Почти. Это «почти» и было хуже всего. Потому что в какой-то момент, когда за стеной снова раздались голоса, а один из похитителей рассмеялся слишком громко, в голове вдруг возникла тихая, мерзкая и почти чужая мысль: «А если нет?». А если в этот раз отец решит, что я не стою такой цены?       Я много раз думал о том, что однажды займу его место. Нет, будем честны, не просто займу, а заберу. Докажу ему, что достоин власти больше, чем он готов признать. И если я мог смотреть на собственного отца как на препятствие… Почему он не мог посмотреть на меня как на неудачную инвестицию? Слишком слабый наследник, слишком проблемный сын и слишком удобная возможность избавиться от будущей угрозы. Я ненавидел себя за эти мысли и всё равно не мог от них отделаться. В груди становилось всё теснее. Холодный пот выступил на спине, а рубашка неприятно липла к коже. Я пытался считать вдохи, но сбивался. Пытался вспомнить планы разных зданий, но не знал, где нахожусь. Пытался снова хоть немного разозлиться на похитителей, на охрану, на отца и на весь проклятый мир, но злость больше не слушалась. Она ушла, оставив меня один на один с до отвращения простым желанием. Домой. Туда, где отец всё ещё мог быть отцом, если бы захотел. Глупо, наивно и совсем недостойно будущего президента. Но мне ведь было пятнадцать! И мне было страшно.       Не помню, сколько тогда прошло времени. Часы или вечность. В какой-то момент за дверью снова началась суета. Голоса стали громче, резче. Потом раздался первый выстрел. Я замер. Сердце на мгновение будто остановилось, а затем забилось так сильно, что стало больно. Второй выстрел. Крик. Глухой удар. Ещё один. Я не видел, что происходит снаружи, но по звукам понял: кто-то вошёл в здание и начал зачищать его. Странно, но именно тогда мне стало спокойнее. Я ещё не знал, кто это, но уже понимал — это не похитители. Потом дверь распахнулась. Свет ударил в глаза, и я рефлекторно зажмурился.       Сначала увидел только силуэт. Высокий. Тёмный. Спокойный до невозможности. Он вошёл в комнату без спешки, перешагнув через чьё-то тело, будто через неудачно оставленный на полу предмет. В руке у него было оружие, на лице — ни тени сомнения. Каждое движение точное, выверенное и пугающе красивое. Это был Ценг. Разумеется, он и никто другой. Мы были знакомы и раньше. Я видел его рядом с Вельдом, видел на приёмах, в коридорах корпорации и на редких совещаниях, куда меня допускали как наследника. Иногда я даже сам к нему приходил, когда не ссорился с отцом, а в очередной раз донимать Хайдеггера своими проблемами не хотелось. Он всегда казался мне человеком из другого мира: слишком собранным, тихим и внимательным. Таким, кто замечает больше, чем говорит. Но в тот момент… Боги. В тот момент моё перепуганное, воспалённое сознание решило, что передо мной не человек, а сама судьба.       Он быстро оценил моё состояние, опустился передо мной на одно колено и осторожно убрал волосы с лица.       — Юный господин, — сказал он ровно. — Ничего не болит?       Я кивнул. Или попытался?.. Не уверен, что получилось. Он разрезал верёвки и проверил запястья. Затем ушибленную щеку и расширенные зрачки. Каждое прикосновение было спокойным и точным, но не безразличным. Я не понимал этого тогда, но отчетливо чувствовал: меня не хватают, не тянут, не используют. Со мной обращаются осторожно. Как с живым.       — Всё позади. Я буду рядом.       И почему-то именно после этих слов меня окончательно повело. После простого обещания, сказанного так уверенно, словно весь мир уже согласился ему подчиниться. Ценг довольно легко поднял меня на руки, будто я почти ничего не весил. Я хотел возмутиться и сказать, что могу идти сам, что я не ребёнок и что наследника Шинра не нужно носить на руках, как какую-нибудь хрупкую куклу, но тело меня предало. Руки сами вцепились в его плечи, а лицо уткнулось куда-то в воротник его формы. От него пахло порохом, кровью и чем-то тёплым, почти древесным. Я зажмурился и впервые за всё время позволил себе ни о чем не думать. Лишь потом, уже много позже, я понял, что именно в тот день влюбился в него. Без права на отступление. С того дня часть меня навсегда запомнила: если весь мир рухнет, Ценг войдёт в горящее здание, переступит через мёртвых и вынесет меня оттуда на руках.       Хотя сейчас я, пожалуй, мне надо думать не о нём. Нет. Тяжело пытаться о нём не думать. Получается очень плохо. Невольно ёрзаю в кресле, ощутив, как от этого воспоминания по телу пробежала до смешного неуместная дрожь.       — Сейчас не время, Руфус, — пробормотал я себе под нос и раздражённо потёр переносицу.       Я вообще-то думал об отце. И о похищении. После спасения меня доставили в медпункт. Вокруг было слишком много людей. Врачи, охрана, кто-то ещё из турков. Кажется, Хайдеггер орал в коридоре так громко, будто именно его только что держали в заложниках. Мне промыли царапины, обработали рассечённую щёку, дали что-то от боли и несколько раз спросили, не тошнит ли меня. Я отвечал автоматически. Да. Нет. Не знаю. Всё нормально. Я уже почти убедил себя, что действительно всё нормально, когда в медпункт вошёл отец. Воздух изменился мгновенно. Даже врачи будто стали двигаться тише. Он был безупречен, как всегда. Костюм сидел идеально. Волосы зачёсаны назад. Взгляд холодный и тяжёлый. Он быстро осмотрел меня, потом врача, а после и Ценга, словно мог просканировать всех нас и получить нужную ему информацию.       — Повреждения? — спросил он.       Даже не у меня. У врача.       — Поверхностные травмы, ссадины, ушиб мягких тканей, лёгкое сотрясение под вопросом. Серьёзной угрозы нет, господин президент.       — Под вопросом?       Врач заметно побледнел.       — Мы проведём дополнительные обследования, господин Шинра.       — Проведёте, — сухо подтвердил отец.       Затем его взгляд всё-таки остановился на мне. Я ждал. Сам не знаю, чего именно. Возможно, что он подойдёт, спросит, как я себя чувствую, положит ладонь на голову и назовет меня по имени, как любимого сына.       Но он лишь сказал:       — Значит, отделался нелёгким испугом. Когда врачи закончат, возвращайся домой. Водитель тебя отвезёт.       Я почувствовал, как внутри что-то рухнуло. Глупо. Смешно. Меня только что спасли из плена, а больнее всего оказалось не из-за верёвок на запястьях и не из-за удара по лицу. Больнее всего было от его голоса. Ровного. Холодного. Почти раздражённого. Я поднял подбородок, потому что иначе было нельзя.       — Да, отец.       Он кивнул и вышел из медпункта. Вот так. Я тогда решил, что всё понял. Что письмо с требованием выкупа, вероятно, потревожило его меньше, чем срыв рабочего графика. Что моё спасение было вопросом престижа, а не страха. Что президент Шинра не мог позволить каким-то жалким преступникам одолеть его.       Домой меня привезли вечером. Я почти не помню дорогу. Лекарство делало мысли вязкими, а тело — чужим. Особняк встретил меня тишиной, слишком большой и слишком чистой после грязного помещения, в котором я сидел связанным. Я хотел сразу уйти к себе и принять душ, пока кожа не покраснеет, дабы стереть с себя чужие руки, но у лестницы меня остановил голос отца.       — Руфус.       Я невольно вздрогнул и медленно обернулся. Он стоял в дверях своего кабинета. Без пиджака и с ослабленным галстуком. Уже не такой безупречный, как обычно.       — Подойди.       Я не хотел и одновременно хотел до боли. Сделал шаг. Потом ещё один. Остановился перед ним, заранее готовый услышать очередное наставление о слабости, невнимательности и том, что наследник Шинра должен предвидеть угрозы раньше, чем они успеют случиться.       Отец долго смотрел на меня. Очень долго. Так, будто пытался сказать что-то и не находил нужных слов. А потом вдруг протянул руку и осторожно коснулся моей щеки. Там, где была свежая повязка. Я поёжился от неожиданности. Его пальцы тут же замерли, как будто он решил, что сделал мне хуже, но не отстранился. Только провёл большим пальцем рядом с краем пластыря, не задевая рану.       — Они причинили тебе боль?       Вопрос прозвучал тихо. Почти сухо. Но я услышал в нём то, чего не слышал уже много лет. Страх. Настоящий. Не показной, не удобный и не спрятанный за воспитательными формулировками. Он боялся. За меня!       Я сглотнул.       — Ничего серьёзного.       Отец медленно выдохнул и лишь тогда я заметил, что он всё это время будто не дышал.       — Хорошо.       Мне уже хотелось отойти, когда он вдруг притянул меня к себе. Слишком резко для человека, который привык контролировать каждое движение, но и немного неловко. Его рука легла мне на затылок, вторая — на спину, и он прижал меня к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание. Не больно. Нет. Отчаянно. Так, будто всё это время именно он был связан в тёмной комнате и наконец сумел выбраться.       Я застыл. Просто не знал, что делать. Тело не сразу вспомнило, как отвечают на отцовские объятия. А потом я всё-таки поднял руки и вцепился в его рубашку. Мне было пятнадцать. Я был злой, гордый, испуганный, униженный и почти взрослый. И всё равно в тот момент мне хотелось только одного — чтобы он меня не отпускал.       Отец наклонил голову, почти касаясь губами моих волос.       — Я думал, что потерял тебя, — произнёс он глухо.       Всего пять слов. Пять. Они ударили сильнее любого признания. У меня задрожали губы. Я тут же прикусил нижнюю, пытаясь удержаться, но отец вдруг прижал меня ещё крепче.       — Я волновался, — добавил он.       Тише. Труднее. Словно каждое слово приходилось вытаскивать из груди вместе с сердцем.       — Очень сильно.       Я всё-таки всхлипнул. Позорно. Тихо. Почти неслышно. Отец услышал и не отстранился. Не сказал, что наследник не должен плакать, и не напомнил, что слабость недопустима. Только провёл ладонью по моим волосам, неловко, почти грубо от непривычки, но я тогда готов был простить ему любую неловкость.       Наверное, именно в тот вечер я впервые после смерти матери подумал, что всё ещё может измениться. Что письмо с требованием выкупа напугало его не как президента, а как отца. Что его холодность в медпункте была маской. Что дома, за закрытыми дверями, он наконец позволит нам быть семьёй. Что завтра он позовёт меня к завтраку. Спросит, как я спал. Может быть, даже снова обнимет. Я был таким идиотом. Отчаянным и голодным до отцовской любви идиотом.       Потому что наутро отец снова стал собой. Безупречный костюм. Ровный голос. Строгое лицо.       — Вчерашнее не должно повториться, — сказал он за завтраком, не поднимая глаз от документов. — Ты должен быть сильнее. Возможно, стоит научить тебя стрелять. Никто не должен снова похитить наследника семьи Шинра.       Вот и всё. Никакого «как ты?». Никакого «мне жаль». Никакого продолжения. Только очередной урок. Только очередное требование. Только очередная стена, выросшая между нами за ночь. Я тогда молча доел завтрак, вернулся к себе и впервые подумал о свержении не как о смутной подростковой фантазии, а как о вполне реальной цели. Если он не может быть моим отцом… пусть хотя бы перестанет быть моим президентом.       Теперь, спустя годы, я тяжело выдохнул и прикрыл глаза. Глупо. До боли глупо. На что я вообще рассчитывал? Мне было так мало лет, а я уже решил играть против человека, который строил империю задолго до моего рождения. Разумеется, мой первый настоящий бунт закончился провалом. Разумеется, отец оказался предусмотрительнее. Разумеется, я проиграл.       И всё же… Теперь, перечитав его письма, я уже не мог видеть тот вечер так же, как раньше. Тогда мне казалось, что отец дал мне надежду и сразу же отнял её. Сейчас я понимаю другое. Он не играл со мной и не издевался. Не заманивал ближе, чтобы больнее оттолкнуть. Просто в тот вечер страх оказался сильнее его привычки молчать. Любовь прорвалась наружу. Ненадолго. Криво. Неумело. Без красивых слов. Но прорвалась! И, наверное, именно поэтому это воспоминание всё ещё болит так сильно. Потому что я знал. Даже тогда знал. Под всей этой сталью, властью, виски, приказами и бесконечным холодом где-то всё ещё был мой отец. Тот самый, который прижал меня к себе и сказал, что боялся потерять. Просто он снова и снова выбирал запереть его внутри. А я… я снова и снова пытался достучаться до двери, которую он сам не позволял себе открыть.       Стук в дверь выдернул меня из воспоминаний. Почти незаметно, но всё же я вздрогнул, и это раздражало сильнее, чем хотелось бы признавать. Письмо отца по-прежнему лежало передо мной, раскрытое, уязвимое, почти неприлично откровенное. Машинально вытираю глаза тыльной стороной ладони. Раз. Второй. Потом ещё провожу пальцами под ресницами, проверяя, не осталось ли следов слёз, и уже почти привычно выпрямляюсь в кресле, собирая лицо в то самое выражение, которое так хорошо работало в переговорных, кабинетах директоров и на заседаниях. Спокойное и чуть насмешливое. Достаточно холодное, чтобы никто не решился спросить лишнего.       А затем я вдруг тихо рассмеялся. Я ведь был дома, а не в здании корпорации. В рабочем кабинете отца, ставшем теперь моим по праву наследования, среди его книг, сейфов, молчаливых призраков и писем. И мне не нужно было сейчас цеплять на себя дежурную улыбку. По крайней мере не перед тем, кто стоял за дверью.       — Войди, — произнёс я тише обычного.       Дверь открылась почти бесшумно. Ценг всегда это делал спокойно и без лишнего шума. На нём не было строгой формы и это ещё раз мне напомнило о том, что я дома. Рубашка без пиджака, чуть ослабленный ворот, волосы всё так же аккуратно убраны, но не так, как в рабочее время. Взгляд мягкий и домашний. Родной.       Он задержался у двери лишь на мгновение, оценивая меня так быстро и точно, что я почти физически почувствовал, как он заметил абсолютно всё. Красноватые глаза, смятый край письма, открытый сейф и слишком ровную позу, которую я принял уже после стука. Конечно, он заметил. От Ценга вообще мало что можно было скрыть. Особенно мне.       — Я помешал? — спросил он.       Невольно улыбаюсь. Он всегда такой чуткий, что сдержать улыбку практически невозможно.       — Ты? — голос прозвучал чуть хрипло, и я тут же откашлялся . — Ни в коем случае.       В уголках его губ появилось едва заметное тепло. Не совсем улыбка, но для него это обычное дело. Он прикрыл дверь и подошёл ближе, остановившись по другую сторону стола. Взгляд скользнул по письмам, лежащим передо мной, но Ценг не притронулся к ним. И, разумеется, не спросил меня об их содержании. Невыносимо деликатный. Именно за это мне порой хотелось схватить его за ворот рубашки и увлечь в жаркий поцелуй.       — Ты снова их читал.       Не вопрос, а констатация факта. Тихо хмыкаю, осторожно проводя пальцами по краю пожелтевшего листа.       — От тебя ничего не скроется.       — Ты и не особенно пытался.       Он посмотрел на меня внимательнее и вот этого взгляда я уже не выдержал. Слишком тёплого, знающего и безошибочно определяющего, где ещё болело. Отвожу взгляд, что можно было бы считать некого рода поражением. Хотя, если уж быть честным, Ценгу я проигрывал чаще, чем кому-либо другому.       — Каждый раз как первый, — сказал я тише. — Думаю, это даже забавно.       — Руфус.       Он произнёс моё имя так, что аж на Даше потеплело. Медленно выдыхаю и всё-таки перевожу на него взгляд.       — Он любил меня, — говорю почти беззвучно. — Представляешь?       Ценг не ответил сразу. Он неспешно обошёл стол, будто боясь спугнуть меня, и подошел ко мне поближе. Я смотрел, как он приближается, и почему-то снова вспомнил тот день. Холодное помещение, веревки на запястьях, свет из распахнутой двери… Его силуэт. Обещание, сказанное ровно и спокойно: «Я буду рядом». Какая-то часть меня, до сих пор пятнадцатилетняя и очень перепуганная, хотела вцепиться в него обеими руками и больше никогда не отпускать.       — Представляю, — сказал Ценг мягко. — И думаю, ты всегда это знал.       Я усмехнулся чуть резче, чем изначально хотел.       — Знал? Нет, не знал. Я надеялся. Это немного другое.       — Иногда надежда держится только там, где уже есть уверенность в чем-то.       Ненавижу, когда он говорит подобные вещи! Особенно когда оказывается прав. Я хотел ответить что-нибудь едкое или острое, чтобы вернуть себе привычное равновесие, но Ценг положил ладонь мне на плечо, и все слова попросту рассыпались. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но я почувствовал его всем телом. Тепло ладони через ткань рубашки, чуть заметное движение пальцев и спокойное присутствие рядом. Этого оказалось слишком много. Я сам не заметил, как потянулся к нему. Сначала только коснулся лбом его груди, уткнувшись в мягкую ткань рубашки. Неловко, почти по-детски. Потом рука сама легла ему на талию. Ценг даже не шелохнулся, лишь сразу же осторожно и трепетно обнял меня. Так, будто давно ждал, когда я наконец позволю. Одна его ладонь легла мне на затылок, зарываясь в волосы, вторая — между лопаток. Он чуть наклонился, прижимая меня ближе к себе, и я услышал его сердце. Ровное. Живое. Спокойное. Закрываю глаза. Странно, как много может сделать простой звук. Сердце другого человека. Когда-то совсем давно я засыпал у матери на груди и думал, что этот ритм способен защитить меня от всего мира. Потом её не стало, и мир вдруг оказался куда холоднее, чем должен быть для ребёнка. Позже были редкие объятия отца. Слишком короткие и неловкие. Чаще всего пропитанные запахом виски и сожаления, которое он никогда не проговаривал вслух. А теперь был Ценг. Его тёплые руки, дыхание над моей макушкой и сердце, бьющееся так близко, будто мне действительно разрешили спрятаться от всего на свете.       Кажется, я снова пустил слезу. Достаточно тихо, чтобы можно было сделать вид, будто это просто сбившееся дыхание. Ценг, разумеется, не сделал, лишь медленно провёл пальцами по моим волосам, перебирая светлые пряди с такой нежностью, от которой становилось почти больно.       — Он писал ей о тебе? — спрашивает едва слышно.       Киваю, не отстраняясь.       — Да. Очень часто.       — Что писал?       Тихонько усмехаюсь ему в рубашку.       — Что я невыносимый, упрямый и слишком умный для своего возраста.       — Не ошибся.       Я всё-таки фыркнул. Ценг погладил меня по затылку так ласково, что возмущаться стало лень.       — Ещё писал, что я похож на неё, — продолжаю уже тише. — И что ему больно на меня смотреть.       Рука Ценга на моей спине замерла всего на мгновение.       — Теперь ты знаешь, что дело было не в тебе.       — Знаю, — медленно выдохнул я. — И от этого почему-то не легче.       — Потому что знание не отменяет прожитые годы.       Крепче прикрываю глаза. Да. Именно. Знание не возвращало мне отца и не стирало одиночество. Не превращало холодные завтраки в тёплые. Не отменяло Джунон. Не делало ребёнка внутри меня менее голодным до любви, которую ему давали крошками, будто милостыню.       — Мне хотелось бы, чтобы он сказал это мне, — признался я. — Хотя бы раз. Не письму и не мёртвой женщине. А мне!       Ценг наклонился ниже и коснулся губами моих волос. Совсем легко. Почти невесомо.       — Я знаю.       — Он всё понимал, Ценг. Всё! Понимал, что причиняет мне боль, что отталкивает, что я начинаю закрываться. И всё равно…       Голос дрогнул. Ненавижу это!       — И всё равно молчал.       Ценг обнял меня крепче. Ровно настолько, чтобы я почувствовал границы собственного тела. Словно возвращал меня из прошлого обратно сюда, в кабинет, к его рукам, к его сердцу, к настоящему.       — Молчание тоже может ранить, — сказал он тихо. — Иногда глубже, чем слова.       Я усмехнулся.       — Звучит так, будто ты говоришь из личного опыта.       — Возможно.       Чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть на него, но его ладонь всё ещё оставалась в моих волосах. Карие глаза смотрели спокойно и тепло. Без жалости. Я бы не вынес жалости. Но с такой бережностью, от которой внутри снова что-то опасно размягчалось.       — Не уходи от темы, — пробормотал я.       Он едва заметно улыбнулся.       — Это твоя тема.       — Нечестно!       — Мир несправедлив.       Я посмотрел на него ещё несколько секунд, а потом снова уткнулся лбом ему в грудь. Сдаюсь. Перед ним я всегда сдаюсь как-то слишком легко. Ценг продолжил перебирать мои волосы, и это было до безумия приятно. В этой ласке не было ни снисхождения, ни попытки сделать меня менее значимым. Он не гладил ребёнка вместо взрослого мужчины. Президент. Сын. Испуганный мальчишка. Человек, который всю жизнь пытался доказать, что достоин любви. Все эти части меня помещались в его объятиях и никого он не отвергал.       — Руфус, — прошептал он спустя некоторое время.       — Мм?       — Возможно, тебе стоит написать ему.       Я лениво моргнул.       — Отцу?       — Да.       Чуть приподнимаю голову, недоверчиво глядя на него.       — Ты предлагаешь мне сделать то же самое, что и отец?       — Если ему от этого было хоть немного легче, то будет и тебе.       Несколько секунд я просто смотрел на него, а потом тихо рассмеялся. И на этот раз смех уже не был таким горьким.       — Умеешь же ты подобрать аргумент.       — Это моя работа.       — Отец и так знал о моих чувствах, — снова опуская взгляд на письма. — Я неоднократно устраивал ему истерики. Достаточно громкие, чтобы даже Хайдеггер однажды сделал вид, будто ему срочно понадобилось в другой конец здания.       — Знал, — спокойно согласился Ценг. — Но ты говорил с ним тогда, когда ещё ждал ответа.       Я замолчал. Пальцы медленно сжались на ткани его рубашки.       — А теперь?       — А теперь ты можешь сказать то, что ответа не требует.       Как же я ненавидел, когда он так просто произносил вещи, до которых мне самому пришлось бы добираться неделями. Письмо отцу. Смешно. Нелепо. Почти сентиментально. Но всё же мысль оказалась удивительно заманчивой. Наверное, неплохой пособ наконец перестать говорить с ним в собственной голове.       — Думаешь, это поможет?       — Гарантию дать никто не может.       Это было честно. Вот именно поэтому я поверил ему больше, чем если бы он сказал, что мне обязательно станет легче.       — Но доля облегчения в этом будет, — добавил Ценг.       Провожу ладонью по лицу, окончательно стирая остатки слёз, и откидываюсь на спинку кресла. Ценг всё ещё стоял рядом, но теперь его рука мягко скользнула с моих волос на щёку. Большой палец едва заметно коснулся кожи под глазом, убирая влажный след.       — Хочешь, я останусь? — спросил он.       Накрываю его ладонь своей и на мгновение прижимаюсь к ней губами.       — Нет. Думаю, это я должен сделать один.       Он кивнул, приняв мой выбор так же естественно, как принимал мою слабость.       — Это не займёт много времени, — добавил я, хотя сам не был в этом уверен.       — Я буду в комнате.       — Ждать меня?       — Всегда.       Слово прозвучало так просто, что у меня снова защипало в глазах. Всегда. Как будто ждать меня было самым естественным делом на свете. Как будто я не должен был заслуживать это ожидание. Как будто любовь действительно могла быть такой: спокойной, терпеливой, не требующей платы. Ценг наклонился и поцеловал меня в висок. Трепетно. Медленно. Задержаваясь на секунду дольше, чем было необходимо для простого жеста.       — Не торопись, — прошептал он. — Я никуда не уйду.       Прикрываю глаза. Эти слова легли куда-то глубже, чем должны были. Туда, где всё ещё сидел мальчишка, однажды решивший, что если его не любят достаточно сильно, он просто заберёт власть и заставит весь мир признать его значимость. Теперь этому мальчишке впервые за долгое время не нужно было ничего забирать. Можно было просто остаться. Дышать Писать. И знать, что за дверью есть человек, который ждёт не президента Шинра, не наследника и не победителя, а просто меня.       — Иди уже, — сказал я, стараясь вернуть голосу привычную лёгкость. — Пока я не передумал и не заставил тебя писать это письмо под диктовку.       Ценг мягко усмехнулся.       — В таком случае письмо получилось бы слишком вежливым.       — Вот именно. Отец бы не поверил.       Его улыбка стала чуть шире. Потом он выпрямился, ещё раз коснулся моих волос — коротко, почти невесомо — и направился к двери. Я смотрел ему вслед. На линию плеч. На неторопливую походку. На то, как он обернулся уже у самого выхода, словно проверяя, точно ли можно оставить меня одного. Медленно киваю. Он всё понял. Дверь закрылась за ним тихо и кабинет снова наполнился тишиной. Теперь она была другой. Какой-то живой, что ли, и тёплой.       Медленно подтягиваю к себе чистый лист бумаги. Беру ручку. Несколько секунд смотрю на пустую страницу, чувствуя, как сердце бьётся всё ещё неровно, но уже без прежней паники. И снова усмехаюсь.       — Ну что же, отец…       Перо коснулось бумаги.       — Попробуем.       Но я тут же остановился и долго смотрел на пустой лист. Странно. Слова всегда были моим оружием. Я умел подбирать их так, чтобы поставить собеседника на место, склонить к нужному решению, скрыть слабость или, напротив, выставить её на всеобщее обозрение, если это было выгодно. Я умел говорить перед советом директоров, перед армией и перед людьми, которые ждали от меня силы, уверенности и очередного доказательства того, что фамилия Шинра всё ещё имеет вес. Однако теперь передо мной лежал всего лишь чистый лист бумаги, и я не знал, с чего начать. Наверное, именно поэтому я в очередной раз тихо усмехнулся.       — Великолепно, Руфус. Как и прежде, я не знаю, что сказать отцу, даже если знаю, что он не ответит.       Перо всё ещё оставалось в пальцах. Я повертел его, глядя на тонкий металлический кончик, а потом всё же склонился над бумагой. Отец.       Я остановился. Слишком сухо. Слишком привычно. Словно сейчас собирался написать служебную записку. Зачёркивать не стал. Пусть будет так. В конце концов, другого обращения у меня для него всё равно не было. Отец. Полагаю, это первое письмо, которое я пишу тебе. При жизни мы оба предпочитали другие формы общения. Ты отдавал распоряжения, а я делал вид, что слушаю. Ты указывал на ошибки, а я делал вид, что мне всё равно. Иногда я кричал, иногда ты молчал. Не самая удачная семейная традиция, но, как видишь, другой мы не обзавелись.       Внутри всё неприятно сжалось, пусть я снова попытался усмехнуться. Всё ведь могло быть совсем иначе… Не знаю, как правильно писать мёртвому человеку. Особенно если это ты. Уверен, даже из Лайфстрима ты смог бы найти, к чему придраться. Почерк недостаточно ровный, формулировка недостаточно точная или мысль недостаточно зрелая. Так что заранее прошу: не суди слишком строго, если получится нелепо. Или глупо.       Пальцы чуть крепче сжали перо. Спокойно… Ничего не случилось. Я стою не перед ним, а сижу в кресле, пусть и в бывшем когда-то его кабинете. Нет причин нервничать… Впрочем, кого я обманываю? Даже сейчас, когда тебя уже нет в этом мире, я всё равно пытаюсь добиться твоего расположения. Даже в письме. Даже зная, что ответа не будет. Смешно, правда? Пост президента в двадцать пять лет, власть, деньги, армия, особые войска, целая корпорация за спиной — и где-то внутри я всё ещё тот мальчишка, который ждёт, что отец наконец посмотрит на него и скажет: «Хорошая работа, сынок». Ты перегнул палку.       Я замер, а затем медленно выдохнул. Да. Вот так. Бед красивого вступления и очень просто. Ты перегнул палку со своими попытками воспитать из меня достойного наследника. Возможно, ты правда хотел как лучше. Возможно, считал, что мир сожрёт меня живьём, если я окажусь недостаточно сильным. Возможно, после смерти мамы ты просто не знал, как иначе удержаться на ногах. Теперь я понимаю это лучше, чем хотел бы, но понимание не делает боль меньше. Мне не хватало тебя.       Эта фраза далась труднее всего. Несколько секунд просто смотрю на неё, будто она могла исчезнуть сама, если достаточно долго не моргать. Не исчезла. Мне не хватало отца. Того, который когда-то переносил меня в кровать, когда я засыпал у него на коленях. Того, который улыбался маме так, будто весь мир мог гореть, пока она была рядом. Того, который ещё умел быть живым. Я мечтал, чтобы однажды ты просто провёл со мной вечер. Не проверил отчёты об учёбе, не спросил, чему я научился, и не напоминал, что фамилия Шинра — это обязательства. Просто чтобы был рядом…. Обнял бы меня…       Рука дрогнула. Чернила легли чуть толще, чем нужно. Ну и пусть. Да, вот так просто. Глупое детское желание, правда? Ужасно недостойное будущего президента. Но я хотел именно этого! Чтобы ты обнял меня не потому, что выпил слишком много и на несколько минут забыл, что должен быть непробиваемым. Не потому, что меня только что вытащили из плена и ты испугался сильнее, чем мог признать. А просто потому, что я твой сын!       На время прикрываю глаза. Перед внутренним взором снова возникла его рука на моей щеке. Осторожная. Почти испуганная. Я прочитал твои письма. Далеко не все, но их было достаточно, чтобы понять: ты любил её. Мою маму. Очень сильно. Возможно, сильнее, чем я вообще был способен представить. Забавно, учитывая, что ваш брак изначально был договорённостью, очередной выгодной сделкой между нужными людьми. Но, кажется, иногда даже такие сделки приводят к чему-то настоящему. Ты любил маму и я рад, что она была любима. Я рад, что у неё был человек, который так скучал по ней, что продолжал писать ей письма спустя годы после смерти. Я рад, что она оставила в этом мире не только портреты, украшения и пустую комнату, но и чувство, которое оказалось сильнее времени. Но я всё равно злюсь. Ты писал ей о том, что должен был сказать мне.       Дыхание снова стало неровным, но я продолжил. Сейчас вряд ли что-то смогло бы меня остановить Ты знал, что причиняешь мне боль. Знал, что я тянусь к тебе. Знал, что отталкиваешь меня снова и снова. Ты даже понимал, почему делаешь это. Я похож на неё, верно? Мои глаза, лицо, упрямство — всё это напоминало тебе о женщине, без которой ты не хотел жить дальше, но почему-то всё равно жил. Мне жаль, что тебе было больно смотреть на меня. Правда жаль. Но, отец… это не оправдание.       Перо остановилось. Слишком резко? Нет. Именно так, как нужно. Я не был виноват в том, что похож на маму. Не был виноват в том, что она умерла. Не был виноват в том, что ты не умел справляться с горем иначе, кроме как превращать собственный дом в филиал корпорации. Я был ребёнком! Твоим ребёнком! И мне нужна была любовь. Простая, человеческая, тёплая. Такая, за которой не нужно тянуться до крови, надеясь, что сегодня, может быть, получится дотянуться! Вместо неё я получил уроки власти и бесконечные напоминания о том, что я должен заслужить место, которое однажды займу.       Я снова остановился и провёл ладонью по лицу. Глаза снова жгло. Чёрт! Только бы опять не расплакаться… Иногда эту пустоту заполняли другие. Хайдеггер, как бы нелепо это ни звучало, порой был ко мне ближе, чем ты. Знаю, что он и твои жалобы на меня постоянно выслушивал, но он видел во мне мальчишку, а не только будущий актив корпорации. Иногда кто-то из работников дома задерживался рядом чуть дольше, чем требовалось. Иногда сотрудники, которым ты бы никогда не доверил ничего важнее отчёта, замечали, что я устал, голоден или слишком долго молчу. Представляешь? Твоего сына порой жалели люди, чьи имена ты, вероятно, даже не помнил. Наверное, за это ты бы отчитал их. Или меня. Скорее меня. Но даже несмотря на всё это…       Слова застряли. Опускаю перо, сжав пальцы в кулак, и несколько секунд просто дышу. Раз. Два. Три. Уже лучше. Ценг ждал меня за дверью. Не прямо за этой, конечно, а в комнате. Эта мысль странным образом помогала. Я не был один, даже если в кабинете больше никого, кроме меня, не было. А значит я точно справлюсь с этим чертовым письмом! Но даже несмотря на всё это, я всё равно люблю тебя. Люблю, хотя часто ненавидел. Люблю, хотя мечтал свергнуть тебя. Люблю, хотя ты запер меня в Джуноне за попытку этого самого свержения, и я до сих пор не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя за это. Понимаю ли я, почему ты так поступил? Да. Помогает ли мне это? Нет. Иногда понимание — самая бесполезная вещь на свете. Оно объясняет, но не лечит. Раскладывает боль по полкам, но не забирает её из груди. Позволяет сказать: «Так вот почему», — но не возвращает годы, в которых мне приходилось засыпать с мыслью, что я недостаточно хорош для собственного отца. Я не знаю, смогу ли простить тебя. Возможно, когда-нибудь. А может быть и нет. Но моя жизнь продолжается.       Медленно выдыхаю. От этой фразы действительно стало чуть легче. И, в отличие от тебя, я не хочу провести её в попытках задушить всё живое внутри себя. Я не хочу прятать чувства в сейфе и доставать их только тогда, когда адресат уже не может ответить. Я не хочу становиться человеком, который любит молча и ранит вслух. Наверное, я всё ещё не очень хорошо умею иначе, но я учусь. У меня есть человек, рядом с которым мне не нужно заслуживать право быть любимым. Не нужно каждый день доказывать, что я достаточно силён, достаточно собран, достаточно полезен. Он видит меня разным. Раздражительным, упрямым, испуганным, смешными и порой даже неприлично сентиментальным, если верить сегодняшнему вечеру, и всё он равно он остаётся рядом.       Невольно улыбаюсь. Совсем мягко. Ценг ждет меня и совсем скоро я к нему приду. Так как ты был очень консервативным, мой выбор бы ты наверняка не одобрил. Мужчина, не равный мне по статусу человек, да ещё и иностранец. Слишком многое обо мне знает, слишком многое мне позволяет и слишком легко видит то, что я пытаюсь скрыть. Ты бы, вероятно, назвал это опасностью, а я, пожалуй, назову это спасением.       Перо скользнуло дальше уже легче. Не знаю, видишь ли ты меня из Лайфстрима. Не знаю, существует ли там хоть что-то, похожее на возможность наблюдать за живыми. Если да — постарайся не смотреть на меня только через призму собственного страха. Я твой сын. Но не только твой. Я ещё и её сын. Той самой женщины, по которой ты скучал до последнего дня. Той, чьи глаза ты видел во мне, и из-за этого отводил взгляд. Той, которая, наверное, не хотела бы, чтобы мы оба превратили любовь в поле боя. Я похож на неё. И, знаешь… теперь мне уже не так больно это признавать. У меня свой путь. Я иду по нему не слишком уверенно, иногда ошибаюсь и может быть слишком сильно цепляюсь за власть, потому что всё ещё путаю её с безопасностью. Порой говорю колкости там, где следовало бы попросить о помощи, и становлюсь так похож на тебя, что сам себе неприятен. Но это мой путь. И я не хочу прожить его, пытаясь стать твоей копией или твоим исправленным вариантом. Я хочу стать собой.       Последняя фраза осталась на листе удивительно спокойно. Просто как факт. Я долго смотрел на неё, а затем дописал: Пожалуй, писать письма — не такая уж плохая идея. Не понимаю, почему ты так долго скрывал от меня этот способ не сойти с ума. Когда-нибудь я напишу тебе ещё. Не обещаю, что буду мягче, но постараюсь быть честным.       Замираю, не зная, как закончить. Твой сын? Слишком просто и больно. Но другого завершения не было. Опускаю взгляд на бумагу и медленно вывожу: Твой сын, Руфус Шинра.       Несколько секунд не двигаюсь. Потом неожиданно для самого себя добавляю ниже, уже почти на полях: И да. Если ты всё-таки видишь меня откуда-то сверху, из Лайфстрима или из любого другого места, не вздумай делать недовольное лицо. Я знаю, что почерк у меня хуже твоего, и меня это устраивает.       Я перечитал письмо пару раз. Потом ещё раз. И ещё. Останавливаюсь где-то посередине, потому что понимаю: если продолжу, начну править формулировки. Сделаю их суше. Точнее. Безопаснее. Вычищу всё неловкое, слишком честное и слишком живое. Превращу письмо в очередной документ, с которым не стыдно показаться перед отцом. Именно поэтому не буду читать дальше. Пусть останется таким. Неровным и местами резким. До смешного уязвимым. Моим.       Откладываю перо и осторожно провожу пальцами по краю листа. Чернила ещё не до конца высохли, поэтому пришлось ждать. Странно, как много терпения требовалось от такого простого действия. Написать письмо, дать ему высохнуть. Не исправить, не уничтожить и не спрятать от самого себя прежде, чем оно успеет стать настоящим. Откидываюсь на спинку кресла, прикрывая глаза. Стало ли легче? Да. Несомненно. Воздух будто снова начал проходить глубже, не застревая где-то в груди, и царапая горло. Внутри всё ещё болело, но боль перестала быть бесформенной. Она обрела контуры. Теперь я знал, куда смотреть.       И всё же это не было чудом или волшебной таблеткой. Это не красивое завершение старой истории, после которого можно проснуться другим человеком и больше никогда не ждать отца там, где его уже не будет. Я всё ещё был зол. Всё ещё скучал. Всё ещё не знал, смогу ли когда-нибудь простить его до конца. Наверное, мне придётся возвращаться к этому снова и снова. Распутывать медленно, почти по нитям. Иногда злиться. Иногда жалеть. Иногда смеяться над тем, какими же упрямыми идиотами мы оба были. Иногда снова плакать. Но теперь… Теперь это уже не казалось клеткой.       Поднимаюсь с кресла, аккуратно сложив письмо, и несколько секунд держу его в руках. Тонкий лист. Почти ничего и одновременно всё то, что я так долго не мог произнести. Сейф отца всё ещё был открыт. Внутри лежали его письма к матери. Ровные стопки. Аккуратные, словно даже собственную тоску он пытался упорядочить. Осторожно кладу своё письмо рядом. К его молчанию, к её отсутствию и к нашей общей, нелепой, болезненной любви, которая слишком долго не находила дороги.       Металл тихо щёлкнул, когда я закрыл сейф. Звук получился резким, но не тяжёлым. Скорее спокойным. Гашу настольную лампу, и кабинет отца тут же становится мягче и темнее, из-за чего кажется почти чужим. Или, возможно, наоборот — впервые по-настоящему моим.       У двери я остановился и оглянулся.       — Я напишу ещё, — тихо говорю в пустоту и лишь потом выхожу.       В коридоре было тихо. Дом спал, но теперь эта тишина не давила. Она больше не напоминала пустые комнаты после смерти матери и не звучала холодным ожиданием отцовских шагов. В ней было что-то другое. Пространство. Возможность. Дорога к человеку, который действительно ждал меня.       Я шёл медленно, впервые за вечер не убегая от своих мыслей и себя самого. Ценг сидел у окна в нашей комнате с книгой в руках. Конечно же, он не читал. Страница была открыта всё та же, что и в прошлый раз, а взгляд поднялся на меня ещё до того, как я успел войти. На его лице не было вопроса. Только тепло. И это окончательно меня добило.       — Написал.       Голос прозвучал тише, чем хотелось, но Ценг всё услышал.       — Ты молодец.       Он отложил книгу и протянул ко мне руку. Я подошёл сразу и его пальцы сомкнулись на моих, тёплые и уверенные, а потом он мягко потянул меня к себе. Я сел рядом, но этого оказалось мало. До смешного мало. Поэтому уже через мгновение сам склоняюсь ближе, уткнувшись лбом ему в плечо. Ценг тихо выдохнул и обнял меня так бережно, словно я действительно мог рассыпаться от слишком резкого движения. И, возможно, мог. Но только не в его руках. В его руках я, наоборот, собирался заново.       — Стало легче? — спросил он.       Я задумался.       — Немного.       — Пока этого достаточно.       Тихонько хмыкаю.       — Ты всегда так говоришь, будто знаешь правильный ответ.       — Не всегда.       — Почти всегда.       Он коснулся губами моего виска. Так же медленно и трепетно, как раньше в кабинете, только теперь в этом жесте было ещё больше любви и нежности.       — Сейчас я просто рад, что ты вернулся.       Мечтательно закрываю глаза. Вернулся. Странное слово. Но, наверное, точное. Я действительно куда-то уходил сегодня. В письма, в прошлое, в тот вечер, когда отец впервые за долгое время обнял меня так, будто боялся потерять. А теперь вернулся сюда. К Ценгу. К его теплым рукам. К любящему сердцу, которое билось рядом живым, ровным ритмом.       — Я тоже…       Он начал медленно гладить меня по волосам, и я, кажется, окончательно растаял. Больше не хотелось говорить. Не хотелось быть острым, собранным, достойным и безупречным. Не хотелось ничего доказывать. Я просто позволил себе лечь рядом с ним, устроиться ближе, почти жадно забираясь в его тепло. Ценг принял это без единого слова, лишь поправил одеяло и притянул меня к себе. Моя щека легла ему на грудь. Сердце снова было совсем близко. Я слушал его и думал о том, что любовь, наверное, не всегда умеет спасать. Она не возвращает умерших и не отменяет годы, в которых ребёнок учился быть сильным вместо того, чтобы быть любимым. Но любовь может сделать кое-что другое — она может ждать. Может остаться. Может протянуть руку, когда ты выходишь из кабинета, где всё ещё пахнет отцом, бумагой и старой болью. Может не требовать от тебя ничего, кроме присутствия. И этого… Этого было достаточно. Хотя бы на сегодняшний вечер. Чуть сильнее прижимаюсь к Ценгу, и он тут же обнимает меня крепче, словно понял без слов. Конечно, понял. Он всегда понимал.       — Ценг?..       — Да?       — Не уходи.       Его ладонь легла мне на затылок, а губы снова коснулись волос.       — Я не оставлю тебя.       Сонно и слабо улыбаюсь. Почти счастливо. За дверью остался кабинет отца. Запертый сейф, письма и всё, что ещё предстояло понять, простить или не простить. А здесь был Ценг. Его дыхание. Его тепло. И я наконец позволил себе закрыть глаза, предвкушая, как хотя бы на некоторое время забудусь в его объятиях. Я знаю, он ни за что меня не отпустит. Он обещал быть рядом и по сей день держал слово. А я… я тоже своё сдержу и буду лучше, чем мой отец.