Царевич

      Утро встретили его болью. На любой вкус и цвет. Голова раскалывалась от полученной травмы, лицо залило краской от вчерашнего поведения, а моральное состояние было где-то примерно на той же глубине, что и дно Разлома в Ли Юэ. А это он еще глаза не открыл. Кошмар.       — Фео, я знаю, что ты уже проснулся. Твои закрытые глаза не помешают мне. Начнём издалека - какого хера ты понёсся как угорелый? Полегчало? — глаза открывать абсолютно точно не хотелось, но, тяжело вздохнув, Вексель сделал над собой усилие, тут же уставившись на чужое недовольное и вместе с тем обеспокоенное лицо, круги под глазами на нем, видимо, от очередной бессонной ночи, вызванной им.       — Я не могу дать тебе внятный ответ, — он действительно не мог, Панталоне не понимал зачем и для чего устроил весь этот фарс, единственное, что им двигало в тот момент - накопленные эмоции, горечь, обида, злоба, ненависть, все то, что росло в нем с самого того дня, когда мать бросила его, когда Царица бросила его.       Зандик тяжело вздохнул, а затем, не говоря ни слова, улегся рядом на постель, прижимая супруга к себе. Закрыл глаза и просто дышал. Глубоко, размеренно. Думал. Дверь открылась, но на это никто не обратил должного внимания. Дотторе усилил объятия, а банкир неловко на них ответил, с усилием улёгшись на бок, утыкаясь носом в чужую грудь, которая, казалось, могла защитить от всех невзгод, что порой просто было необходимо.       — Что я могу сказать. Выспался этой ночью только наш многоуважаемый Панталоне, ибо Анастасия Федоровна, при содействии своего скромного шута, бушевала всю ночь. Сойтись во мнениях нам так и не удалось. Она зайдёт сюда позже и настроена на спокойный разговор, — Пьеро уселся на край кровати, в то время как мужчины даже не открыли глаз, продолжая прижиматься друг к другу, напоминая более несчастных котят, нежели грозных предвестников.       Широкая и шершавая ладонь медленно опустилась сначала на светлую голову, потрепав волосы, а затем на темную, нежно, аккуратно, стараясь не задеть бинты, поглаживая. Это были его дети, пусть Шут никогда не признавался об этом вслух. Дотторе он нашел в пустыне. Сломленного, несчастного, побитого, словно псина. Но он не умолял, лишь смотрел со злобой и ненавистью. Монстр, созданный людьми, что должен был стать орудием против богов. Но в глазах Пьеро он никогда таковым не являлся. Зандик всегда был чем-то большим, чем оружие. Он был подопечным, был ребенком, юношей, которого хотелось приласкать, но было уже поздно. И как же Шут был рад, когда в редких беседах с доктором тот упоминал о своем новом знакомом, с каждым разом рассказывая все больше, восхищаясь все яростнее, называя его другом. Первым, на памяти Пьеро. И как же старик был ошарашен, поняв, что один его ребенок вернул домой другого. Феофан. Мальчик, которого он первым взял на руки. Сначала ребенок узнал его, а уже после - всех остальных. Фиолетовоглазый кроха, сопящий под боком по ночам, кряхтящий на руках и улыбающийся своим беззубым ртом. Ребёнок, смерть которого он оплакивал, и жизнь которого желал. Мальчишка, чей силуэт он видел на улицах столицы, но никогда не мог поймать, схватить, быть уверен, что это правда он. Юноша, о котором Траин отзывался с усмешкой и теплом. Юноша, на которого он смотрел украдкой, чьи отчеты хранил в тумбочке у кровати, чьи дела спешно закрывал, подобно личному ангелу. Юноша, чьи первые успехи он наблюдал с гордостью и отчаянием. Молодой человек, который сам построил бизнес, развил его, впервые ощутил вкус богатства, вкус жизни, чтобы после упасть в бездну. Пьеро видел каждый этап его жизни, помогал, защищал, был рядом, оставаясь в тени. Прямой контакт означал проблемы. Он обещал Насте, что найдет его. И нашел. Но обещание вернуть его ей не давал. Теперь два его воспитанника, два дорогих ему человека лежали в обнимку, словно упрямые дети, пока кольца вечной клятвы блестели у них на пальцах. Пьеро вышел так же, как зашёл - бесшумно, без лишнего внимания. Дети уснули. Феофан - снова, пытаясь справиться с пережитым и травмой головы, а Зандик - наконец, отдыхая от бессонной ночи, проведенной за расспросами, уходом за супругом и простыми человеческими переживаниями. Капитано уже поджидал у двери. Они с ним тоже не сомкнули глаз этой ночью.       — Ты хитёр.       — Будь я и правда хитёр - не только нашел его в тринадцать лет, но и не позволил бы оставить его вовсе, вырастил у себя, под своим крылом и опекой, не позволив узнать нищеты, несправедливости и всего самого ужасного, что есть в мире.       — Царица в гневе, но я до сих пор не могу понять, почему она так поступила. Обрекла свое дитя на смерть. Архонт любви, не сумевшая полюбить своего же сына. Ради отомщения одного она подняла знамена, а второго бросила, — Траин говорил с явным отвращением в голосе, даже не пытаясь его скрыть, ведь в его картине мира не укладывалось то, как мать могла спокойно расстаться со своим ребенком, ведь человек, помнивший, как матери хватали детей при бедствиях, пытаясь закрыть их собой, никогда не сможет понять такой поступок, и уж тем более - простить и забыть.       — В любом случае, нужно отдохнуть. Быстро это не закончится. Она настроена серьёзно.       — Сначала бросила, а теперь чего-то хочет? Не Архонт, а кукушка, — забавное сравнение, за которое можно было лишиться головы, но какое счастье, что они оба прокляты на бессмертие.       — Она хочет объявить его своим сыном. Публично. Даровать ему титул царевича под видом милости и материнского снисхождения, смешанного с гордостью. Придумает красивую историю про то, как злые боги разлучили ее с сыном, и как тот сам взобрался вверх. Изобразить счастливое воссоединение, дабы не подрывать доверие к власти, — Пьеро скривился, он не гнушался ложью, но эта была другим делом. — Но на деле это лишь золотые оковы. Она хочет привязать его к себе, получить гарантию, подтверждение. Отвращение и непринятие сменилось жаждой воссоединения. Ей плевать, что он другой человек, что она причинила ему слишком много боли. Она хочет счастливую семью, — Архонты боги, все они одинаковы, все ходят под светом Селестии, и даже если бог заставит остальных позабыть об этом, то такая случайность, нелепость, всегда с радостью раскроет глаза на то, что они неумолимо разные.       Чужие нежные руки аккуратно перебирали темные волосы. Мелодичный голос заполнил собой всю комнату. Феофан не успел разлепить глаза, рука Зандика чуть сильнее сжалась на предплечье. Предупреждал не двигаться. Останавливал. Это был хороший совет. Второй и девятый предвестники лежали в обнимку, закрыв глаза, едва дыша, словно были заперты с хищным зверем. К сожалению, то был не зверь, а Богиня. Ещё хуже. Женщина легко перебирала чужие волосы, проявляя ласку, словно сама не сжимала и не швыряла его на манер тряпичной куклы ещё вчера. Она напевала нежную колыбельную и буравила две спины взглядом.       — Я знаю, что вы оба не спите. Я просто ждала, пока проснётся и Феофан. Нам нужно поговорить, и вам же лучше, если мы сделаем это культурно, — Крио Архонт поднялась с постели, открыла двери и впустила молчаливых, перепуганных слуг, за которыми супруги смотрели прищуренными глазами.       Стол был накрыт за считанные мгновения, а затем Анастасия Федоровна, жестом спровадив лишние уши, уселась за него, беспечно поставила локти на стол, сцепив руки в замочек, чтобы положить на него подбородок, и с улыбкой наблюдала за мужчинами. Стало неуютно. Первым поднялся Зандик. Он молча взглянул на время, видимо, проверив, сколько спал. Застегнул рубашку, поправил одежду в целом. Умылся в тазике с едва ли чистой водой, и сохраняя свое молчание сурово уселся за стол, упрямо принявшись за еду. Феофан нашел в себе силы лишь сесть, тут же облокачиваясь на спинку кровати, взирая на мужа и... Мать.       — Нам нужно с чего-то начать. Я так понимаю, все, что ты хотел - ты уже сказал вчера. Было заслуженно, но не очень красиво. Теперь моя очередь, — Царица поднялась из-за стола, являя собой поистине устрашающее зрелище, медленно подошла ко второму предвестнику, поправляя ему растрёпанные волосы, в следом плавно, словно лебедь на воде, двинулась уже к самому Векселю, заползла на кровать и уселась совсем рядом, взяв чужие ладони в свои.       — Мы могли бы говорить каждый день, но перспектива бросить меня умирать на морозе оказалась заманчивее, — Анастасия Федоровна натянуто улыбнулась, и вдруг в комнате раздался оглушительный писк.       — Господин Панталоне, вы тут! — Ниночка, игнорируя Крио Архонта, словно незначительную помеху, запрыгнула на постель, повисла на чужой шее и принялась радостно щебетать о том, как она волновалась, как услышала о произошедшем и что очень соскучилась по своему прекрасному соседу и хозяину уголка.       — Вижу, кое-что от меня ты все же перенял, — Зандик на фоне наблюдал с интересом, пока Анастасия Федоровна брезгливо, словно грязную дворняжку, взяла домовую за шкирку, встряхнула и, поднявшись, молча выкинула ее за дверь, буравя взглядом, прежде чем захлопнуть и закрыть на ключ вход.       — Не комната, а проходной двор.       — Я того же мнения, госпожа кукушка.       — Ты имеешь полное право меня ненавидеть и желать мне смерти, но прежде, чем высказать по второму кругу все нелестные пожелания - выслушай. Я сама себя презираю за то, что бросила тебя. Но ты взрослый и должен понять, что иногда так бывает, что мать не всегда может в один миг полюбить дитя, и иногда ожидание и предвкушение разбивается о жестокую реальность, — Анастасия Фёдоровна вновь уселась на край постели, круговыми движениями поглаживая чужую накрытую одеялом ногу, на мгновение поджав губы, словно вспоминая о чём-то. — Я совершила ошибку, много ошибок. Я пыталась их исправить. Нам нужно начать с самого начала.       — Что ты имеешь ввиду под " началом"? Из нас уже не выйдет прилежный сын и заботливая мать, время - не вода, — Феофан щурился, напрягал глаза, но чужое выражение лица было не разглядеть, и Крио Архонт, словно заметив это, нежно надела на него очки, заправляя выбившиеся пряди волос, улыбаясь нежно, но болезненно, отчаянно.       — Я хочу услышать твою историю, узнать тебя. И разобраться, почему так случилось, — язвительный комментарий напрашивался сам собой, но говорить его Вексель - нет, не так, Снежной - не стал.       — Ты должна понимать, что такое - не прощают.       — Я и не надеюсь.       — Чего именно ты хочешь? Какой результат ожидаешь? Во что вкладываешь свои инвестиции?       — Хочу я многого, но не всё в жизни идет гладко. Я ожидаю, что мы сможем хотя бы услышать друг друга. Я не прошу наверстать упущенное, я прошу построить будущее. И вкладываюсь я в тебя. Ты мой сын. Кровь и плоть. Это не только слова такой бренной матери, но и неумолимая истина, влекущая за собой определённые последствия. Я вижу, что ты не обделен моими чувствами. Ты видишь то, что не видят другие, ощущаешь, чувствуешь, понимаешь. Возможно, у тебя нет заостренных ушей, моей внешности или ярко выраженных способностей. Но ты - моё наследие, Феофан. Когда я умру престол Крио Архонта перейдет к тебе вне зависимости от моей или твоей воли, ибо ты - мой сын, ровно так же, как я некогда была дочерью своего отца. Ты можешь упрямиться, не любить меня, избегать. Но речь идет не о нас, а о том, что будет после, выше, дольше, чем мы, — Царица медленно и вальяжно поднялась со своего места, элегантными движениями расправила подол платья, а затем, напоследок взглянув на сына, направилась к двери, игнорируя явно ошарашенного и раздраженного Дотторе и его взгляд. — Отдыхай, все дела на сегодня я отменила своим указом, сославшись на срочное дело и аудиенцию, — женщина аккуратно взяла из вазы один из цветков, которые тут меняли регулярно. Никто не позволял сумерским розам вянуть в стенах дворца. — Зандик и Феофан. Когда Пьеро притащил тебя, голодного, озлобленного и чудовищного, я приняла, но не одобряла. Теперь даже не знаю - к худшему, иль нет. Постарайся сделать так, чтобы я не пожалела, — Анастасия Федоровна покинула комнату. Стало теплее.       Дотторе, не теряя времени, тут же бросился к супругу, внимательно его осматривая: зрачки, проверка пульса, проверка предплечья, которое было перебинтовано, и прочие мелочи, которые доктор считал обязательными.       — Ничего серьёзного. Ушиб головы, россыпь синяков на предплечье. Голову перебинтовал, но к вечеру можешь снять, если пообещаешь, что не въебешься куда-нибудь еще. А повязку на руке сменю сам спустя несколько часов - под ней мазь для быстрого заживления, — Зандик тяжело вздохнул, а затем наклонился, кротко, что было ему несвойственно, целуя мужа в губы. — Тебе надо поесть - мы вчера так и не поужинали, — шепнул он, разрывая поцелуй, а затем нежно взял чужие ладони в свои, помогая подняться, хоть в этом и не было необходимости.       Почти.       Усадив банкира за стол, второй предвестник принялся хлопотать, подобно услужливой женушке из всяких дешёвых романов, написанных одинокими мужиками. Он обслуживал супруга, накладывал ему еду, задерживал взгляд, но не утомлял разговорами. Просто был рядом.       Панталоне не помнил, когда конкретно уснул. Сначала он доел свой завтрак, который был ближе к обеду, потом улёгся назад в постель, ворча, а далее - все как в тумане. Открыв глаза, он тут же заметил, что очки были заботливо сняты. Осмотревшись своим практически слепым взглядом, девятый предвестник пришел к выводу, что в комнате он был один. Замечательно. Поднявшись с кровати, да ворча на ножки той, о которые он несколько раз запнулся, банкир распахнул двери, с прищуром уставившись на стражников, которых, впрочем, все равно не мог разглядеть.       — Позовите служанок, пусть явятся сюда с выглаженой одеждой, тазом воды и всем, что нужно для комфортного существования в социуме, — а затем, помедлив, закрыл дверь.       Не хватало ему еще просить солдат найти ему очки. Уж с этим он мог справиться.       Не мог. Он не смог найти очки. Искал их до самого прихода трёх очаровательных девиц, что привели его в порядок. А после, не выказывая своего смущения, ласково попросил их помочь найти пропажу. Служанки отозвались с энтузиазмом. И вот, команда из четырёх человек облазила каждый сантиметр проклятой комнаты, но так и не нашла несчастные очки. Отвратительно. Девицы щебетали, предлагали свою помощь. Регратор нежно спровадил их, сделав вид, что ничего катастрофического не случилось.       Случилось.       Словно крот, Панталоне пробирался по длинным коридорам, закрыв глаза. Пробовать смотреть по сторонам он не желал, да и какой смысл? Ублюдский синий повсюду, куда не глянь, рябил в глазах, нисколько не помогая рассмотреть обстановку вокруг. По памяти, считая шаги и повороты, Делец целый и невредимый, почти, дошел до знакомой лаборатории. Открыл дверь без стука, не удостаивая себя таким ритуалом. Супруг, впрочем, привычкой стучать тоже не обладал. Возможно Феофан готов был сделать исключение, и постучать, но не по двери, а чужому лицу. Никто, кроме второго предвестника, не додумался бы стянуть его очки, да и не мог. У стражи было четкое расположение касательно посетителей, и лишь четверо были вхожи в покои за последние двенадцать часов. Пьеро и Капитано не стали бы заниматься такой откровенной хуйней, как и Царица, при всех ее многочисленных недостатках. Оставался только Дотторе.       — Ты прям кротик, — мысль о том, что стянуть очки мог не только человек, настигла его слишком поздно. Ёбанный Реагент. Он убьет этого выблядка.       — Дотторе, я очень надеюсь, что ты не забросил свои исследования по изучению местных феноменов, потому что мне нужен быстрый и действенный способ по удобству твоего сучьего домового! — судя по торопливым шагам, Зандик выскочил, прервав все исследования и прочее, и, судя по топоту торопливых шагов, выскочили и сегменты.       — Почему вы без очков? — восемнадцатый, бесполезный срез по мнению самого доктора, был резок, вреден, но при этом юн и горяч, и еще не растерял всех положительных черт, включая беспокойство, хоть и пытался это отрицать.       — Потому что эта шваль украла их, и мне категорически не ясен мотив.       Мотива не было. Домовой просто расхохотался, крикнул какие-то оскорбления и сбежал с его очками в руках. Превосходно.       — Черный или зеленый? — Зандик похлопал супруга по плечу, а после аккуратно усадил его за стол, отправив сегмента, восьмого, за запасными очками, одними из многих.       — Ромашковый.       Очков не оказалось. Все запасы. Сотня, мать его, штук, были куда-то надежно перепрятаны, а растрепанная сумасбродная тварь не желала показаться на глаза. На Ниночку рассчитывать не приходилось тоже. Та опасалась безумца из лаборатории.       Дотторе бурчал себе под нос оскорбления, чем-то гремел и что-то писал, муштруя сегментов, что делал всякий раз, когда что-то шло не по плану, словно вымещая свой гнев.       Какой кошмар.       — Тот брокер из Фонтейна доведет меня до седых волос! — всплеснув руками, Феофан выдохнул, элегантно закидывая ногу на ногу. — Отвратительный мужчина!       — Ты ведь знаешь, дорогой, мне всегда нужны образцы, любые. Я не брезгую, — Дотторе говорил сухо, так и не свмев предать голосу нужной интонации, поскольку был весьма занят своими экспериментами, какими - слепой Регратор не видел.       — Не брезгуешь после того, как я оказался самым твоим выгодным вложением?       — Да, — Зандик не спорил, да и не любил, прямо признавая, что его взгляды сильно изменились со дня их знакомства.       Дверь в лабораторию распахнулась, и тут же раздались звонкие шаги.       — Мы нашли сотню пар одинаковых очков. Кому вы так насолили, Феофан Сергеевич?       — О, душа моя, прекрасная Розалин, проще сказать, кому я не насолил.