Стригоицы

      Есть у меня знакомая, которая даже поездку на мельницу могла бы описать драматично — трагично. Даром что фоном не утихает мировая война. А отголоски войны этой доходят и до такого захолустья, как моя деревня.       На дорогах опасно: там дезертиры, разбойники и ещё чёрт пойми кто.       Дома тревожно: не знаешь, что происходит. Кто жив, кто нет. Кто побеждает? Кто уйдёт на войну, а кого призовут?       Опасности я люблю, а вот тревогу — нет. Поэтому дома я стараюсь не задерживаться.       Мать бесится, но отчасти она уже привыкла, что я пропащая. Иногда даже сама меня посылает по делам.       Прямо как в то утро.       Мне ведь что-то снилось. Что-то очень здоровское, потому что просыпаться ну никак не хочется.       — Зуза, — мать трясёт меня за плечо. — Зуза, вставай… Зузанна!       Недовольно мычу, пытаясь куда-то деться от настойчивой руки:       — Потом…       — Нет, сейчас! Утро уже на дворе, а ты всё дрыхнешь! Ты чем вообще ночью занималась?!       Ну началось. Теперь мать будет надрываться, пока не встану.       — Всё-всё. Не сплю я!       — Ты на мельницу ещё три дня назад обещалась поехать! Что ж какое-то, а?! Почему я всегда должна тебя будить?!       — Да проснулась я! Проснулась!       Демонстративно сажусь, и мать, наконец, отходит:       — И Гришку с собой возьми. Мешки таскать сподручнее будет. Ещё Серёжка во дворе вас ждёт.       Не сдерживаю стона. Серёжка — внук соседки бабы Дуси — закрепил за собой звание балабола. Закрепил, надо сказать, прочно и по делу.       А всё потому, что в прошлом году к нам приезжали смутьяны. Много рассказывали про справедливость, борьбу с неравенством. Про прекрасное будущее, которое мы можем построить. Ну и всё в таком духе.       Сказать по правде, такие речи понравились многим, но Серёжка увлёкся ими всерьёз. Даже прошерстил от и до все привезённые буклеты и газеты.       Прошерстил и начал проповедовать без передышки.       Причём всё на свете он мог притянуть к идеям классовой борьбы и несправедливой эксплуатации. Дошло до того, что баба Дуся серьёзно забеспокоилась: уж не настучит ли кто?       Но у всех и без Серёжки хватало забот. Поэтому его просто окрестили балаболом и не особо-то вникали в его речи.       Что толку чесать языком, когда работать надо?       Серёжка от этого злился и становился ещё более красноречивым. Так у нас образовался замкнутый круг.       Пока я стенаю, мать уже спускается в основную часть дома. Я живу на чердаке — у меня тут собственная кровать и даже сундучок с пожитками.        Правда, так было не всегда. Когда-то тут спал Федька — мой старший брат. А я с остальными внизу на лавке. Но старшой сначала перебрался в хутор, а сейчас он вообще где-то очень далеко…       Да и от нашей семьи здесь остались я, мать, да Гришка…       Отбрасываю слезливые мысли, и рывком встаю. Пожалуй, даже слишком резко: в глазах на секунду темнеет.       Это даже хорошо — отвлекает от ненужного.       Внизу оказалось, что мать напекла лепёшек, и я стащила одну, пока она не видит.       Умылась в бочке на заднем дворе. Двор у нас большой — попасть можно из дома и с улицы. Грядки с овощами, баня — всё как положено. По крайней мере, так говорит мать.       — Это что ещё такое?! — реагирует она на меня, когда мы сталкиваемся в доме.       — А чём дело? — невинно интересуюсь, хотя прекрасно знаю, в чём.       В Фединых брюках и рубашке, которые я подогнала под свой размер, закатав штанины и рукава. А также в шапке, под которую я спрятала волосы.       Я давно хотела пойти так. Очень давно. И вот, наконец, решилась.       — Ты в таком виде никуда не поедешь! Это вообще что?..       — Это, — я пытаюсь сохранить спокойствие и невозмутимость, хоть и чувствую, как к щекам приливает кровь, — вопрос безопасности.       Мать вскидывает брови, упирая руки в бока, и я продолжаю:       — Мы едем на мельницу. Путь не близкий, дороги опасные. Лучше будет, если так никто и не поймёт кто я.       — Что за глупость! Зачем тогда вообще вызываться ехать, если так боишься?! Выглядишь как чучело!        — Нормально я выгляжу… мне лично очень даже нравится.       — «Нравится»! А соседи что скажут, ты не подумала? Как тебе вообще такое в голову пришло? Это вот всё опять твои книжки, да?       — Да-да. «Впяливаешься в буквы, а потом совсем дурной становишься».       Слышали-проходили.       Мать поджимает губы. Пора, при которой за непослушание меня драли берёзовым веником, давно прошла, но смириться мать с этим не может. Даром что соседские дочери своих родительниц слушают неукоснительно.       — Серёжка этот ваш, — снова заходит она в наступление. — Всей деревни растреплет, какой, мол, позор.       Я фыркаю, не сдерживая насмешки:       — Серёжка, матушка, к твоему сведению, идеологически пропитан. А идеология их строится в том числе на эмансипации.       — Эман… — мать морщится, — ты выдумала это слово! Ты-то хоть в эти глупости не лезешь?!       — Может, и залезу, — пожимаю плечами я. — В целом-то идеи неплохие.       Эффект появляется моментально. Мать тут же бледнеет:       — Ты мне это брось! Вот всю эту дурость! Куда ты, девка, собралась?! Тебе сколько лет-то?! Давно пора уже не вот это вот прыгать, а дом, семью…       Знакомая песня и извечный мотив.        Это ей давно бы привыкнуть — такие разговоры у нас не в первый раз. Пожалуй, я бы тоже могла не создавать конфликт, но мне природная вредность не позволяет.       В общем, под вопли и упрёки, я, наконец, выхожу на улицу.       Здесь уже стоит телега. Запряжена лошадью — гнедой кобылой с весьма крутым нравом. К этой близко лучше не подходить — укусит. Да ещё как, и плевать ей, кто ты есть: хозяин или чужой. Ей-то всё едино.       В кузове телеги заготовлены мешки с пшеницей — это мы вчера натаскали. На ночь закрыли их льняной тканью на всякий случай. Но пока я собиралась, ткань убрали и аккуратно сложили меж двумя мешками.       Сначала, я думаю, не отнести ли её домой, а потом решаю, что и бог с ним — возвращаться под укоризненные материнские взгляды, страсть, как не хочется.       Среди мешков сидит Гришка с отцовским охотничьим ружьём. Он поднимает на меня лицо — улыбчивое, с ясными серыми глазами:       — А здорово выглядишь! — отмечает он, оценивая мой новый наряд. — Совсем как лихой пацан!       — Ну спасибо, братец, — поправляю шапку. — А где Серёжа?       — Да его баб Дуся в оборот взяла: просил подождать, — Гриша всё ещё разглядывает меня. — Мать, наверное, орала, будь здоров?       — А ты не слышал?       — Не, я о своём думал.       Такое с Гришкой случалось часто. Ещё с раннего детства: как задумывается о своём, то хоть из пушки пали — не услышит. Отец за это звал его академиком.       Гриша в принципе у нас тихий, но я компенсирую это за двоих. Даром что мы похожи: лица у нас острые, нездешние. В отцовскую породу. А светлые волосы слегка отдают рыжиной — это уже от матери. Мы погодки, и даже ростом почти одинаковые. Но только это потому что он невысокий.       А ещё Гришка слабый здоровьем. Хорошо, что он никогда не рвался на фронт.       Ружьё, вон, тоже держит с опаской — не любит он оружие.       Не успеваю я ему ответить, как из-за угла дома появляется Серёжка — коротко стриженный, белобрысый. Машет нам и поправляет чуть не слетевшие очки:       — Здорово! — подходит он ближе. — Зуза, это ты так на мельницу разоделась?       — Ага, — стараюсь выглядеть как можно небрежнее. — Дороги опасные, вот и подумала…       — Здоровская мысль! Но мать, наверное, ругалась?       — Ещё как. Задержись я чуть подольше, нам бы пришлось обновлять побелку.       — Это ещё почему? — хмурится Гришка.       — Да потому что старая бы вся от крика осыпалась.       Мальчишки хмыкают. Серёжка забирается на козлы, и мне ничего не остаётся, как сесть рядом с ним. Это немного печалит, поскольку едва я беру поводья, и наша лошадь, недовольно тряся головой, трогается в путь, Серёжка заводит свою старую шарманку.       — Вообще, Зуза, ты молодец. Бросаешь вызов пережиткам прошлого! Это правильно, потому что прошлое безбожно устарело в современной мировой парадигме. Дело за прогрессом: за смелыми, новаторскими идеями! Мы же должны стремиться к равенству, понимаешь?       Понимать-то я его понимала, но уж больно заумными были все его речи. По-плохому заумными, когда вроде как знаешь, что во многом человек прав, но он так это всё подаёт, что вот прямо хочется бунтовать и не соглашаться.       А возможно, это только у меня так.       Возможно, я вообще никогда и не с кем не согласна полностью. Ну вот принципиально. А что? Имею право!       Так, под муторные разглагольствования о равенстве и праве, мы поехали к мельнице. Дорога сквозь лес, около часа езды. Путь до не был особо примечательным: Серёжка болтал, я слушала его вполуха, периодически поддакивая, в надежде, что так сосед уймётся. Гришка думал о своём.       На месте нас встретил мельник, и вчетвером мы разгрузили телегу, а ещё освободили мешки. Управились к полудню. Там же и перекусили. Мельник, в отличие от мальчишек, косился на мой наряд с недовольством, но словами не упрекал, что к лучшему.       Серёжка попробовал возобновить свои утренние разглагольствования, но мельник его оборвал:       — Ты, Сергей, осторожнее был бы. Тут, говорят, из города приехали. Разыскивают кого-то. Пока лишь в соседних хуторах, но вскоре и до вашего доберутся.       — А я и не боюсь, — ответил Серёжа, поправляя очки. — За настоящие убеждения можно и пострадать! Чего они тогда стоят, если ты за них платить не готов?!       Однако беседы всё равно не вышло. Мельник велел приезжать за мукой через пару дней — на том и порешали.       Вот приходит время возвращаться домой. В кузове — пустые мешки и теперь уже я. На козлах мальчишки.        Тогда-то это и происходит. На обратном пути. Встреча, которой в будущем суждено стать судьбоносной.       Сонная, послеобеденная тишь. Телегу чуть-чуть качает, но плавно, словно баюкая. Неспешные разговоры, цокот копыт. Мне сытно и тепло. Как вдруг…       — Что это там? — пронзительный, взволнованный голос Серёжки.       Резко открываю глаза. Рывком сажусь:       — Где?!       Хотя незачем отвечать, я и так вижу — впереди что-то происходит. Громкие голоса, бессвязные крики… что-то большое, вокруг которого столпились люди. Их трое всего, и одеты они чёрт знает как…       Только спустя пару мгновений до меня доходит, что это разбойники. А что-то большое — это перевёрнутая карета. Лошадей рядом нет — наверное, убежали.       Ну надо же, и правда разбой на дороге. А я ведь как в воду глядела… или накаркала?!       — Чёрт! — перемещаюсь ближе к козлам. — Надо что-то делать!       — Ну... может это... в воздух пальнём?.. — предлагает Гришка, приподнимая ружьё.       — Ты уверен?! — Серёжа явно паникует. — А если они…       Мы неукоснительно приближаемся. Разбойники пока нас не заметили: слишком занятые чем-то у кареты. Пока не заметили…        — Давай! — решаюсь я.       И в этот момент Гриша нажимает на крючок. Громкий хлопок оглушает округу. Ему тут же вторит воронье карканье…       Мужчины подпрыгивают на месте. Оборачиваются на нас.       — Эгей! — кричу я что есть силы. — Нас тут много! Сейчас ещё телега подъедет.       Дешёвый блеф. Но как ни странно, эффект неожиданности срабатывает в нашу сторону. Один из разбойников что-то кричит. Другой сдёргивает с себя шапку, бросает её оземь и срывается с места. В лес. Его товарищи за ним.       Мы же на всех парах приближаемся к карете. Она завалилась набок. Одно из колёс поломано напрочь — деревянные спицы торчат как иголки. На дороге видны следы багряной крови. Нехорошо.       С телеги я спрыгиваю, едва она начинает тормозить. Бросаю Гришке, чтобы следил за окрестностями — вдруг вернутся?.. Сама, осторожно, крадучись, осматриваю место преступления.       — Эй, есть кто?       Тишина. Ненормальная тишина. Мёртвая…       Я замечаю страшную находку достаточно скоро, но не сразу догадываюсь о том, что вижу. Белое пятно, похожее на руку…       — Ну, что там? — Серёжка тоже слез с телеги. — О боже…       Кучер. Лежит на спине распластавшись. Смотрит на небо. Стеклянным, немигающим взглядом. На белой рубашке красным цветком разрослось пятно.       Как минимум у одного разбойника есть оружие.       — Он… он… — Серёжа издаёт странный звук, словно подавился, а потом бежит прочь.        К деревьям.       — Дурак, что ли?! — я оборачиваюсь на него.       Но без толку. Похоже, балабол совсем слаб желудком. Тогда киваю Гришке:       — Прикрой его.       Брат — бедный и перепуганный только кивает в ответ.       Как ни странно, но наличие мертвеца не оказало на меня то же впечатление, что на этих двоих. Наоборот, поняв всю серьёзность ситуации, я как будто бы вся собираюсь.       Есть ли кто в карете? Живы ли они?       Транспорт-то весьма неплохой — судя по корпусу — кого-то очень даже зажиточного. Выкрашенное в чёрный и отполированное дерево, позолоченные вставки.       Кто ж такой дурак, ездить так по нашей дороге?!       Явно неместный.       Дверца кареты закрыта. И у меня уже есть предположение, что я увижу внутри, когда её открою. Сомневаюсь, что кто-то жив. Делаю глубокий вдох, открываю и…       …и тут я совсем теряю связь с реальностью. Все звуки пропадают. Я даже как дышать, кажется, забываю. Потому что никогда раньше с таким не сталкивалась.        Я и не сразу понимаю, что вижу.       Из зашторенной темноты на меня смотрят глаза. Но не человеческие. Налитые кровью. Не как бывает иногда, когда чешешь или устал, а полностью заполненные красным. А зрачки вертикальные. Чёрные. Злые.       Змея? Кошка?       Нет…       Солнечный свет попадает на чужое лицо, и оно морщится, будто бы от неприязни. Приоткрытый рот. Острые клыки.       Утробное шипение.       Человек и не человек одновременно.       Как такое возможно?       Я тупо пялюсь на существо в карете, а оно щурится, заслоняется от света рукой и смотрит на меня.       Так вот почему разбойники так просто сбежали.       По крайней мере, они теперь вряд ли вернуться.       Лишь спустя несколько секунд я понимаю, что передо мной — женщина. И что она не одна. Рядом с ней ещё кто-то. Шевелится как-то жутко. Как-то неправильно.       С трудом заставляю себя перевести взгляд. Девушка. Чёрные волосы. Иноземная короткая стрижка сейчас растрёпана. Лицо бледное. Глаза закрыты. Губы подёргиваются, то обнажая, то скрывая клыки…       Из её груди что-то торчит.       То ли она ранена, то ли вообще умирает… чёрт её разберёт…        Я вновь поворачиваю лицо на красноглазую. Встречаю настороженный взгляд. Так смотрят кошки, когда готовы кинуться, стоит к ним протянуть руку.       Но бросаться первой она не спешит. Изучает меня.       — И что мне с этим делать?.. — вопрос как-то сам слетает с губ.       Женщина моргает. И тогда глаза-щёлки становятся обычными зрачками, да и краснота начинает сходить:       — Помоги нам, — голос у неё тихий и приятный. — Пожалуйста. Нужно вытащить её отсюда и укрыть от солнца.       Оно ещё и разговаривает.       Тут я делаю редкостную глупость, потому что отворачиваюсь, ища мальчишек глазами. И если бы женщина захотела напасть…       Но она не хочет — похоже, я удивительно везучая.        Гришку и Серёжку нигде не видно. Я чувствую тревогу. Надо бы их найти. Но и этих просто так в карете не бросишь… наверное. Закусываю губу, вновь поворачиваясь к незнакомке.       Теперь уже куда больше человек, даже как будто бы клыки поменьше. Знатная дама. Уж не показалось мне изначально?..       Нет, точно нет.       — Я заплачу, — женщина видит мои колебания. — Сколько нужно?       Морщусь:       — Так… потом сочтёмся, если соглашусь. Но кто вы?..       — Пожалуйста, — вновь произносит женщина. — Всё позже. Сейчас: подальше от солнца…        Конечно же, солнце им не по вкусу! Это не разбойники и не дезертиры: вообще не понимаю, что с этим делать.        На ум приходят отцовские истории. В каких-то соглашаться помочь нельзя ни в коем случае — сожрут. В каких-то нельзя не соглашаться — сожрут.       Кажется, что ни делай — итог один.       Страшно, но и интересно. Кто же всё-таки они такие? Бросив их тут, я этого не узна́ю. Да и в принципе, бросать не хочу — ничего плохого они мне пока не сделали.       — Чёрт с вами! — ели сдерживаю себя, чтобы тоже не ударить шапкой об оземь. — Но потом всё объясните!       С опаской тяну руку в тёмное пространство. Женщина с охотой принимает мою помощь. Кожа у неё холодная, пробирающая до дрожи.       — Помоги мне вытащить Софи.       Софи — это раненая девушка. Вытаскиваем мы её ногами вперёд, и при солнечном свете видно, что она напоролась на кусок деревяшки. Видимо, пострадала при падении кареты.       Удивительно, как с такой раной, да и после не самой умелой транспортировки, она ещё держится. Хотя и рана-то у неё необычная. Я не сразу понимаю, в чём дело. А потом осознаю.       Кровь.       У людей: меня, да даже того же кучера — она красная, багряная. А у Софи — чёрная. А ещё вязкая, как смола.       Да кто же они такие?!       Теперь я могу нормально рассмотреть и женщину Бледная, но красивая: густые, каштановые волосы, аристократичные черты лица. Понятное дело — богачка.       — Давайте её в телегу.        Я собираюсь взять Софи за ноги, но женщина останавливает меня жестом:       — Я сама. Спасибо.       Она берёт её на руки легко, словно бы та и не весит ничего. А потом… что же, день у меня выдаётся крайне необычным.       Я не успеваю и моргнуть, как женщина уже оказывается в кузове телеги. Украдкой щиплю себя за руку — не сон. Стало быть, или я сошла с ума, или это реальность.       И от той и от другой мысли мне нехорошо.       Но я беру себя в руки и тоже спешу к телеге:       — Там есть ткань, можно укрыть её от солнца.       Вместе мы накрываем Софи. С ног до головы. Как будто покойницу. Мне при этом не по себе. Женщина заботливо разглаживает складки:       — Можешь отвезти нас туда, где не будет солнца?       — Да. Домой. У нас там баня есть…       Внезапно женщина дёргает головой, смотрит мне за спину. Глаза её сужаются, но всё ещё остаются человеческими. Оборачиваюсь. Серёжа и Гришка наконец-то справились с волнением от встречи с покойником. Вовремя.       Это они ещё не в курсе всего произошедшего.       Заметив женщину, оба останавливаются. Я буквально чувствую затылком напряжение моей новой знакомой. Вообще, я и сама понимаю, что надо спешить. А ещё по возможности избежать лишних вопросов.       — А это кто… — начинает Серёжка, но я его перебиваю:       — Не видите, что ли? Барыня. В беду попали. Одна головой ударилась. Второй совсем худо! Давайте быстро на козлы и помчались! Ну, чего стоите?!       Я явно застала их врасплох, отчего они без лишних слов принялись выполнять сказанное.       Устраиваюсь рядом с женщиной. Не без опаски:       — Будьте спокойны, — зачем-то сообщаю я ей. — Ничего никому не скажу.       В ответ меня награждают благодарной улыбкой.