«Там, где небожители не слышат молитв»

25 марта 2027 года, 09:42 по московскому времени. В секретном хронометре проекта «Врата» эта секунда была отмечена особо — жирной красной линией, переходом из состояния теоретической вероятности в область экспериментального факта. Вспышка не была ни ослепительной, ни громкой. Скорее, тихий, утробный гул, от которого завибрировали пломбы в зубах, и в центре массивной конструкции распустился цветок абсолютной черноты. Плёнка реальности истончилась, пошла радужными разводами, а затем лопнула беззвучно, оставив после себя идеально круглое зеркало диаметром ровно три метра. В нём отражался не зал с мигающими консолями — густой, нетронутый лес, залитый ярким, почти обеденным солнцем. Тишину разорвал надсадный вой сирен, подтверждающий стабильность перехода. С этого момента мир для посвящённых разделился на «до» и «после». И новому миру дали имя — Светлояр. --- Первая группа перехода — двадцать семь человек в герметичных костюмах высшей биологической защиты — шагнула в зеркальную плоскость спустя двадцать семь минут после стабилизации. Переход длился одно мгновение: гул лаборатории сменился первозданной тишиной леса. Они вышли на пологий склон горы, покрытой густым хвойным лесом. Воздух, профильтрованный системой подачи, казался стерильным и безвкусным. В наушниках шлемов потрескивал голос майора Исаева, раздававшего короткие приказы: занять круговую оборону, развернуть переносные газоанализаторы, проверить фон. Бойцы рассыпались веером, прикрывая учёных, которые тут же принялись за работу. Женщина-генетик Сомова, путаясь в толстых перчатках скафандра, подключила портативный анализатор к воздухозаборнику. Через минуту на дисплее высветились первые данные. — Кислород — двадцать и девять десятых процента. Азот — семьдесят восемь и две десятых. Углекислый газ — ноль и четыре. Примеси в норме. Давление — семьсот пятьдесят миллиметров. Воздух пригоден для дыхания, — доложила она. — Радиационный фон — двенадцать микрорентген, — добавил кто-то из дозиметристов. — Как в Подмосковье. — Биологическая опасность не определена, — напомнил по связи капитан Громова. — Костюмы не снимать до полного цикла анализов. Повторяю: костюмы не снимать. Никто и не собирался. Все понимали: они — первые люди на неизвестной планете. Пусть она земного типа, пусть воздух чист, но любая микроскопическая спора могла оказаться смертельной. Поэтому работали в полной экипировке: комбинезоны из многослойного полимера, шлемы с фильтрами, перчатки, бахилы. Каждое движение давалось с усилием — костюм весил почти восемь килограммов и не пропускал ни воздух, ни влагу. Через полчаса все взмокли так, будто пробежали кросс. Вслед за первой группой через портал пошли грузы. Герметичные контейнеры на колёсах толкали вручную: генераторы, армейские палатки особой конструкции с тамбурами и системой избыточного давления, баллоны с воздухом, полевые кухни, радиостанции, наборы для первичного анализа. Всё это выгружалось на выбранную поляну у подножия скалы, в трёхстах метрах от портала. Место было удобным: ровная площадка, защищённая от ветра, рядом ручей с кристально чистой водой, отличный обзор на окрестности. До темноты — по расчётам биологов, световой день здесь длился примерно столько же, сколько на Земле — оставалось около шести часов. Инженер-строитель Вера Калинина, чьи руки в перчатках уже ныли от напряжения, развернула план лагеря. Первым делом — санитарный шлюз у портала: герметичный модуль, где будут обрабатывать всё и всех, входящих и выходящих. Затем — штабная палатка, медблок, узел связи. Потом — жилые палатки, склад, полевая кухня. И всё это нужно обнести периметром с датчиками движения. — Шевелитесь, орлы! — прохрипел по связи майор Исаев, у которого даже в системе фильтрации голос звучал так, будто он командует штурмовой группой. — До темноты нужно поставить хотя бы половину! Люди работали молча. Слышалось только тяжёлое дыхание в динамиках, стук молотков, треск разворачиваемых тентов, гудение генератора. Пот заливал глаза, но вытереть лицо было невозможно — только терпеть. Кто-то из молодых инженеров пошутил, что теперь понимает астронавтов на Луне. Шутку не поддержали — слишком устали. Через два часа на поляне выросли первые контуры. Три палатки стояли, ещё две были в процессе сборки. Шлюзовой модуль смонтировали первым, и теперь каждый, кто выходил из портала, проходил полную санобработку. Связисты наладили канал с Землёй, и в штабной палатке уже работал монитор, транслирующий данные с той стороны. Генератор гудел ровно, подавая энергию на прожектора, которые планировали включить с наступлением сумерек. Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в непривычные, чуть более оранжевые тона, полковник Скопин поднялся на небольшой валун у края поляны и подал знак. Сбор был коротким: все, кто мог отлучиться от неотложных дел, собрались вокруг командира — пятнистые фигуры в шлемах с поднятыми забралами (костюм позволял открыть лицо в безопасной зоне, но пока таковой не считалась даже собственная палатка). Потные, уставшие, но с горящими глазами. Они впервые увидели своего командира без шлема. Скопин не был похож на руководителя секретного объекта государственной важности. Скорее, на аспиранта-филолога, по недоразумению надевшего военную форму. Рост 173 сантиметра, стройная, даже изящная фигура. Длинные, иссиня-чёрные и шелковистые волосы были перехвачены в тугой хвост, открывая красивое, точеное лицо с острыми скулами и раскосыми, умными глазами, в которых навеки застыло выражение лёгкой меланхолии. Выходец с Дальнего Востока, азиат, он выглядел едва ли на двадцать три, и только взгляд, тяжёлый и цепкий, и то, как он, чуть склонив голову, обводил им строй, выдавал его настоящий возраст — тридцать четыре года. И колоссальный опыт. — Товарищи, — начал он негромко, но в абсолютной тишине, нарушаемой лишь далёким криком незнакомой птицы, его чистый, мелодичный голос достиг каждого уха. — Взгляните на соседа справа. Теперь на соседа слева. Люди повиновались. Седовласый физик Гольдштейн встретился взглядом с молодым лейтенантом спецназа. Женщина-генетик Сомова — с коренастым инженером-мостостроителем. Все были в одинаковых пятнистых костюмах, с мокрыми от пота волосами, с красными полосами на лицах от шлемов. — Запомните эти лица. Потому что с этой минуты эти люди станут вашей второй семьёй. А это место, — он обвёл рукой вокруг, охватывая и палатки, и лес, и гору, — станет вашим домом. И не только эти палатки. Всё, что лежит за Вратами. Скопин сделал короткую паузу. Его рука непроизвольно скользнула к нагрудному карману, где лежал маленький, расписанный цветами веер — талисман. — Мы стоим на пороге. Там, — он кивнул в сторону портала, — наш старый мир. Здесь — новый. Мы дали ему имя Светлояр, но это всё, что мы о нём знаем. Мы не знаем, есть ли здесь разумная жизнь. Мы не знаем законов их физики, их биологии, их истории. Мы — слепые котята в комнате, полной острых углов. По рядам пробежал сдержанный гул. Военные вытянулись, учёные подались вперёд. — Наша задача на ближайшую неделю — не героизм. Наш героизм сейчас — это методичность и паранойя высшей пробы. Мы должны построить лагерь. Прямо здесь, на этой поляне. Обеспечить себе кров, связь, воду, питание и защиту. Потому что мы ничего не знаем о том, кто или что может выйти из этого леса. Он указал на тёмнеющую за его спиной чащу. — Через неделю, когда лагерь будет готов и мы обеспечим безопасное убежище, начнётся планомерная разведка. Но до того — только работа. Никаких дальних вылазок. Никакого любопытства. Любое, самое незначительное событие — от укуса насекомого до найденного камня — фиксируется, описывается и докладывается по команде. Светлояр, судя по предварительным данным, почти идентичен Земле. Воздух, вода, сила тяжести, растительность — всё говорит о том, что мы можем здесь выжить. Но это «почти» может скрывать сюрпризы. Невидимый спектр излучения, агрессивная микрофлора, незнакомая органика. Поэтому всё время вне палаток, — а сейчас у нас всё время вне палаток, — вы проводите в герметичных костюмах высшей биологической защиты. Это не обсуждается. Я знаю, что вы устали. Я знаю, что жарко и неудобно. Потерпите. Сначала — безопасность. Потом — комфорт. Он обвёл строй тяжёлым взглядом. — Научный состав привык к духу соревнования. Забудьте о нём. Здесь нет отдельных дисциплин. Есть одна наука — наука выживания. И одно войско — гарнизон «Горизонт». Ваши звания, регалии и научные степени — это лишь инструменты. Наука без защиты слепа. Защита без науки глупа. Инженеры без тех и других — просто набор оборудования. Мы — кулак. Полковник повысил голос, и в нём впервые прорезалась сталь: — Я не потерплю бравады. Не потерплю и паникёрства. Наш главный враг сейчас — неизвестность. Лучший способ победить её — железная дисциплина и холодный разум. Мы построим лагерь, окопаемся, установим периметр. И только через неделю начнём задавать вопросы этому миру. Первый вопрос: есть ли в радиусе десяти километров признаки цивилизации. Дороги, постройки, дым от костров, следы обработки земли. Любой признак человека. Или нечеловека. Он замолчал, и в этой тишине было слышно, как десятки сердец отсчитывают новый, тревожный ритм. — Мир назван в честь легенды, — вдруг мягче добавил он, и его лицо на секунду озарилось почти неуловимой улыбкой. — Легенды о граде Китеже, который ушёл под воду, чтобы не сдаться врагу, и стал невидимым для злых глаз. Мы — не враги этому миру. Мы — первооткрыватели. Но мы будем помнить урок Китежа. Мы будем невидимы, пока не поймём, куда пришли. Мы идём с миром, но наш пояс должен быть затянут, а оружие — снято с предохранителя. Такова цена первого шага. Мы начинаем с малого: ставим палатки, разворачиваем приборы, учимся жить в этом мире. У нас есть световой день, чтобы заложить основу. За работу. Он спустился с валуна и направился к инженерам, уже разворачивавшим схемы. Люди начали расходиться, разбиваясь на бригады, и по поляне поплыл привычный шум: голоса, лязг металла, гудение генератора. Капитан медицинской службы Анна Громова, тридцати восьми лет, с лицом, которое старила не жизнь, а колоссальная ответственность, смотрела вслед Скопину и думала: «Красивый, как бог, и такой же холодный. "Железная дисциплина и холодный разум". Легко сказать. А что делать мне, если у первого же бойца начнётся анафилактический шок от укуса местного комара? У меня на руках — протоколы для Земли, а тут… — она поёжилась, представив тысячи невидимых спор, витающих в воздухе Светлояра. — Ладно, Аня, не раскисай. Ты для того здесь, чтобы переписать эти протоколы кровью или чернилами. Лучше чернилами». — Анна Сергеевна, а правда, что он никогда не улыбается? — спросил молодой ординатор Петя, разбиравший ящик с медикаментами. — Правда. Говорят, у него только одна эмоция — глубокая задумчивость. И это лучшая эмоция для командира на пороге неизведанного. Майор спецназа ГРУ Тимур Исаев, здоровый как медведь, уроженец горного Дагестана, думал иначе. Его мысли были короткими, как команды в бою. «Слепые котята… Хорошо сказал. Но кошки — они живучие. И когти у нас есть. Неделя. Будем окапываться. Правильно. Без базы мы как цыгане на ярмарке. Только вот… что мы найдём через неделю? Эльфов? Орков? Или просто ещё один ничейный лес? Не важно. Мы построим базу, а потом пойдём и доложим». Вслух он сказал только одно, своему замкомвзвода: — Готовь контуры периметра. И скажи ребятам, чтобы побрились, как на парад. Костюм к щетине прилипает насмерть. Лично проверю. Профессор Михаил Гольдштейн, семидесятилетний старик с копной белых волос, запрятанных под шлем, стоял у развёрнутого спектрометра и, казалось, молился, хотя был атеистом. «Это не просто прорыв, — бормотал он, поглаживая корпус прибора. — Это выход из колыбели. Скопин прав, мы слепы. Мы смотрим на спектр здешней звезды и видим привычную кривую. А что, если их свет — это звук? Что, если их воздух — это мысль? Нет, чушь. Данные. Мне нужны данные! Пробы грунта, срезы растений, воздух в фильтрах. Только бы наши варвары с автоматами ничего там не затоптали!» Он резко обернулся к ассистентке: — Машенька! Вы слышали? "Мы идём с миром, но оружие снято с предохранителя". Это он для военных сказал. А для нас главное слово — "невидимы". Мы должны быть невидимы для этого мира в прямом смысле. Скафандры стерильны, как операционная! Мы не имеем права занести туда нашу флору, наш микробиом. Иначе мы не исследователи, а биологическая бомба! Инженер-строитель Вера Калинина, крепкая женщина за сорок, слушала командира с практичным прищуром, глядя на разложенные рулоны палаток и ящики с инструментами. «База в горах, прямо у портала. Авантюра, — думала она. — Красиво говорит. А мы-то тут как? Сначала временный лагерь. Палатки, генератор, полевая кухня. Через неделю — нормальный лагерь с модулями, если протащим. И всё это через портал — вручную, никакой техники, только наши руки. Логистический ад. Ничего. Сделаем. Палатки поставим, капониры для техники отроем, если будет техника. Интересно, есть ли тут своя инженерная мысль? Мосты строят? Дороги мостят? В любом случае, наша работа — вторая по важности после их стрельбы. Без нас они просто гости в палатках». Эти мысли сливались в единый поток общего напряжения и азарта. Мужчины и женщины, военные и штатские, молодые и старые — все были едины. Речь Скопина, человека-загадки с лицом юноши и глазами старца, стала тем камертоном, который настроил этот оркестр на тревожный, но решительный лад. --- Андрей Скопин стоял у командирского стола, глядя на карту, которую чертил на планшете. Сейчас его лицо не выражало ничего. «"Слепые котята", — повторил он про себя. — Знали бы вы, насколько. Пригоден для жизни. Это всё, что мы знаем. А что, если эта жизнь нам не рада? Что, если за стеной леса стоит город, превосходящий нас на тысячелетия? Что я скажу им? "Мы пришли с миром"? На языке, которого они никогда не слышали?» Он обвёл взглядом поляну. Палатки росли одна за другой. Инженеры натягивали антенну связи. Бойцы Исаева окапывали периметр. Всё шло по плану. Где-то в лесу прокричала неизвестная птица — звук, похожий на скрип несмазанной двери. «Мне тридцать четыре, а выгляжу как мальчишка. Из-за этого каждое совещание в Генштабе — театр абсурда. Генералы смотрят с недоверием, пока не поймут, что за смазливой внешностью есть ум и воля. Что ж, это их проблемы. Моя проблема — Светлояр. Сейчас нам нужно построить базу. Через неделю — разведка. Тогда мы, возможно, узнаем, одиноки ли мы во Вселенной. Или, что более вероятно и куда более опасно, не одиноки». Он вынул из кармана веер и, не раскрывая, повертел в пальцах. Эта привычка успокаивала. «Первая глава новой истории. Или последняя глава нашей. Кто знает? Но слово сказано. Жребий брошен. Начинаем». Сумерки сгущались. Над поляной зажглись прожектора, залив всё вокруг резким белым светом. Генератор работал ровно. Связисты доложили, что канал с Землёй стабилен. Первая смена заступила на дежурство у периметра, а остальные, шатаясь от усталости, побрели в палатки — снимать пропитанные потом костюмы и пить горячий чай из термосов. Завтра предстояло продолжить. Впереди была целая неделя тяжёлой работы, прежде чем они смогут сказать, что лагерь готов. 21:47 по времени Светлояра. Солнце давно село за горными вершинами, и небо над лагерем «Горизонт» затянулось густой, бархатной темнотой, которую лишь изредка прорезали всполохи незнакомых звёзд. Они висели низко, почти касаясь верхушек деревьев, и светили холодным, мерцающим светом, который люди с Земли никогда не видели. Местная луна — или то, что ею являлось — представляла собой огромный серебристый диск с фиолетовым отливом, и в её свете лес казался нарисованным тушью на выцветшем пергаменте. Внутри жилого модуля, самого большого из трёх построенных за день, было тесно, но уютно. Стены из герметичной ткани мягко светились, отражая свет ламп, а воздух, тёплый и чуть влажный после систем кондиционирования, пах синтетикой, обеззараживающими составами и, главное, едой. Полевая кухня, развёрнутая в углу модуля, извергала пар и аппетитные запахи: гречка с тушёнкой, заварной суп из пакетов, горячий чай и кофе. Для людей, целый день проведших в герметичных скафандрах, где питаться можно было только через специальные трубочки, это пахло как райская трапеза. Около двадцати человек разместились на складных стульях и надувных матрасах, расстеленных прямо на полу. Скафандры были сняты, герметично упакованы и отправлены на дезинфекцию. Люди в обычной футболках, свитерах и спортивных штанах выглядели почти гражданскими — уставшими, грязными, с влажными после душа волосами, но живыми и расслабленными. Капитан Анна Громова раздавала таблетки от аллергии и кишечные антибиотики — превентивная мера, на всякий случай. Доктор Гольдштейн сидел за отдельным столиком с планшетом, что-то записывая и время от времени комментируя вслух свои наблюдения. Майор Исаев стоял у входа, проверяя посты, хотя его уже сменили, — привычка, от которой он не мог отказаться даже здесь. В центре модуля, за главным столом, где стояли термосы с чаем и пластиковые тарелки с едой, сидел невысокий, но очень харизматичный мужчина. Лет ему было — никто бы не дал больше тридцати, хотя в документах значилось тридцать три. Чёрные волнистые волосы были небрежно заплетены в низкий хвост, из которого выбивались непослушные пряди. На висках — несколько седых нитей, которые он не скрывал, но они только добавляли ему шарма. Лицо — острое, с хищными скулами и внимательными, насмешливыми глазами, которые умели быть одновременно серьёзными и озорными. Тонкая, ироничная улыбка играла на губах. В целом — он был красив той дерзкой, почти вызывающей красотой, которая сразу притягивала взгляд, но при этом он явно не старался произвести впечатление — скорее, развлекался, наблюдая за реакцией людей вокруг. Это был подполковник Сергей Вяземский — заместитель командующего базы «Горизонт», друг и соратник Андрея Скопина. Он поднял свою пластиковую кружку с чаем, словно произнося тост, и оглядел собравшихся. — Товарищи, — начал он с лёгкой улыбкой, от которой уголки глаз собирались в мелкие лучики морщин. — Сегодня был трудный день. Мы сделали то, что никто на Земле не делал: мы построили лагерь на другой планете. Скафандры, пот, усталость — всё это осталось позади. Но я хочу, чтобы вы знали: это только начало. Завтра будет сложнее. Послезавтра — ещё сложнее. А послезавтра после послезавтра — мы все пожалеем, что согласились на эту авантюру. Несколько человек усмехнулись. Вяземский умел снимать напряжение — именно за это его ценили в коллективе. — Но я не для того вас собрал, чтобы запугивать. — Он сделал глоток чая и откинулся на спинку стула. — Я хочу рассказать вам одну историю. Про нашего дорогого полковника. Про того самого Железного Андрея, который сегодня так грозно вещал нам о дисциплине и паранойе высшей пробы. По модулю прокатился шепоток любопытства. Люди оживились, повернули головы. Кто не знал Скопина? Человек, который выглядел как божество восточной мифологии и говорил как терминатор в отпуске. Но Вяземский знал его, судя по всему, лучше всех. — Слушайте, — продолжил он, понизив голос до заговорщического шёпота, но так, чтобы слышали все. — Знаете, почему он такой красивый? — Генетика? — предположил кто-то из инженеров. — И не просто генетика, — Вяземский поднял указательный палец, словно учитель на лекции. — Восточная генетика. Конкретнее — китайская. Вся его семья — хоть сейчас на обложку модного журнала. Там такая порода: тонкие кости, длинные волосы, высокие скулы, и взгляд, от которого девушки падают в обморок, а мужики сжимают кулаки от зависти. Его мать — якутка, отец — из старообрядцев с Дальнего Востока, но в роду у них были китайские корни, и эти корни такие сильные, что даже через три поколения Скопин выглядит как вырезанный из нефрита императорский сынок. Некоторые засмеялись, но большинство слушали с любопытством. Действительно, внешность командующего была предметом постоянного обсуждения. Но то, что Вяземский рассказывал сейчас, звучало почти как байка. — И вот, — Вяземский сделал театральную паузу, — из-за этой генетики он выглядит на двадцать три. Или даже на двадцать, если побриться и надеть джинсы. Серьёзно. Мы с ним вместе учились в академии, я его знаю уже пятнадцать лет. И за эти пятнадцать лет он почти не изменился. Я — постарел, поседел, разжился морщинами. А он — как был хрустальным принцем, так и остался. Даже лучше стал, потому что в двадцать лет он был тощим как спичка, а сейчас — нормальный, спортивный, и выглядит как модель с обложки журнала для старшеклассниц. — Так он же старый! — выпалил молодой лейтенант, сидящий у входа. Ему было двадцать три, и он явно не мог поверить, что командир всего на одиннадцать лет его старше, но выглядит как ровесник. — Старый? — Вяземский хитро прищурился. — Он на одиннадцать лет старше тебя, лейтенант. А выглядит так, будто вы с ним сокурсники. И вот что самое смешное: он этим пользуется. — Чем? — спросила Вера Калинина, отрываясь от тарелки с гречкой. — Тем, что выглядит молодым, — Вяземский усмехнулся. — Вы думаете, он только по штабам ходит и совещания проводит? Да вы просто не знаете, какой он в неформальной обстановке. Я вам сейчас расскажу, как мы с ним в Питере на конференции были два года назад. Он отставил кружку, явно входя во вкус. — Приезжаем мы в военный университет. Совещание. Там собрались полковники, генералы, даже один маршал был, если не ошибаюсь. Все — мужики солидные, с орденами, с сединой в висках. Мы заходим. Я — в парадной форме, при галстуке, всё как надо. А он, — Вяземский указал пальцем в потолок, — он в форме, но как он в ней сидит! Волосы распущены, хвост перехвачен простой резинкой, вид такой… неформальный. Но при этом — идеально выглажен, пуговицы блестят, аксельбанты на месте. Генералы смотрят: мальчишка какой-то, наверное, адъютант. А он садится за стол, открывает папку, и начинается доклад. Вяземский сделал паузу, наслаждаясь вниманием. — И вот он докладывает. Спокойно, чётко, как по учебнику. Начинает со статистики, переходит на аналитику, потом на прогнозы. Полчаса говорит без бумажки, цифры помнит до десятых, термины сыплет так, что профессора с кафедры вынуждены заглядывать в шпаргалки, чтобы понять, о чём он. А всё время, пока он говорит, в зале стоит гробовая тишина. Глаза прикованы к нему. Не потому, что он гениально говорит, а потому что никто не может поверить, что это лицо принадлежит офицеру с таким уровнем компетенции. И когда он закончил, спросил: «Вопросы есть?», никто не сказал ни слова. У них просто челюсти отвисли. — Да ладно, — недоверчиво покачал головой инженер-связист. — Точно вам говорю, — Вяземский поднял руку, словно давая клятву. — И это ещё не всё. Потом мы поехали на банкет. Официальный, с шампанским. И там все эти генералы подходили к нему и спрашивали: «Вы простите, не могли бы вы представиться? Я не разобрал вашу должность, в списке…» А он спокойно: «Полковник Скопин, командующий...» И начинается второй акт: они смотрят на его нашивки и не верят глазам. Молодой мальчик — и вдруг полковник, да ещё и с такой должностью. — А вы, Сергей Васильевич, — спросил кто-то из учёных, — вы его друг, что ли? — Друг, — подтвердил Вяземский. — Мы с ним ещё с академии знакомы. Вместе в одной группе учились, вместе в казарме ночами карты играли, вместе на первой практике умудрились в такое влипнуть, что нас чуть не отчислили. — Он усмехнулся, погружаясь в воспоминания. — Но это отдельная история. Про то, как мы танк угнали. Сейчас не буду рассказывать, а то командир узнает и убьёт. Народ засмеялся. Напряжение первого дня таяло, уступая место тёплой, почти семейной атмосфере. — Но вы не думайте, — вдруг посерьёзнел Вяземский, — что он такой только на совещаниях. Дома, в свободное время, он совсем другой. Знаете, в выходные он… да вы не поверите. — Что? — спросила Анна Громова, отставляя в сторону укладку с лекарствами. — Правда? Рассказывайте! — Он играет в компьютерные игры, — выпалил Вяземский и сам засмеялся. — Серьёзно. Сидит у себя в кабинете, в наушниках, и орёт на экран: «Иди сюда, тварь, я тебя порублю!» Играет в фэнтезийные RPG, в стратегии, в шутеры. У него уровень такой, что мы с ним иногда по вечерам вместе рубимся. Я его как-то спросил: «Андрей, ты же железный полковник, зачем тебе это?» А он: «А чтобы голова отдыхала. Думать не нужно — только стрелять». И знаете, он смеётся в эти моменты. По-настоящему. У него глаза горят, он как ребёнок. Прямо как мы, когда в детстве играли в приставку. — Не может быть, — покачал головой молодой лейтенант. — Наш командир — в игры? — А ты думал, он статуя? — Вяземский прищурился. — Он человек. И в выходные он тусит. Гуляет. Ходит в клубы, — да-да, он иногда ходит в клубы, и там его принимают за студента. Он танцует, выпивает (в разумных пределах, конечно), общается с людьми, и никто не догадывается, что это полковник спецслужб. А когда ему звонят из штаба и говорят: «Товарищ полковник, срочное совещание!» — он спокойно отвечает: «Да, я уже выезжаю», — и через пятнадцать минут сидит в кабинете, собранный, сосредоточенный, холодный как лёд. И никакого намёка на то, что полчаса назад он на танцполе отжигал. Вера Калинина, которая до этого слушала с лёгкой улыбкой, вдруг задала вопрос: — А как он это объясняет? Ну, то, что он в клубы ходит? Он же старый для этой тусовки по возрасту, а выглядит — молодой. Как он объясняет коллегам? Или самому себе? — Он говорит: «У меня в роду китайские гены, наша семья все выглядят на двадцать, даже когда им за сорок. Я просто использую свой дар. И пока я могу, я буду этим пользоваться. Потому что, Вера, я в жизни хочу видеть не только стены кабинета и лица генералов. Мне нужно иногда чувствовать себя человеком, а не машиной». — Вяземский развёл руками. — Так он говорит. И я его понимаю. Вы думаете, ему легко целыми днями быть этим… железным командиром? Он же не робот, он человек. Ему нужно отдыхать, нужно переключаться. — А на работе он всегда такой зануда? — спросил молодой биолог, Маша, та самая с дредами, которая сейчас выбрала их из-под шапочки и сидела, поджав ноги, на матрасе. Вяземский посмотрел на неё и улыбнулся уголками губ. — Зануда? Понимаешь, Маша, это не занудство. Это необходимость. Он держит лицо, — он поднял палец, — держит лицо Цезаря. Только Цезаря, а не салат Цезарь, — он хохотнул. — Он обязан быть строгим, холодным и неприступным. Если он позволит себе расслабиться на посту, его подчинённые тоже расслабятся. А в ситуации, когда мы в чужом мире, без связи, без информации… Это смерти подобно. Поэтому он — железный. Он держит себя в узде. Никто не знает, что там, внутри него, происходит. Но я знаю. Он переживает за каждого из вас. Он не спал прошлую ночь — планировал операцию. Он не ел весь день — проверял модули. Он как отец для всех нас. И если он кажется вам занудой — помните, что это плата за то, чтобы вы могли спокойно спать. В модуле повисла пауза. Слова Вяземского были неожиданно серьёзными после всей этой балаганной истории. Люди переглядывались. — А… а правда, что он никогда не улыбается? — спросил кто-то из военных. — Правда, — кивнул Вяземский. — На посту. Я видел его улыбку три раза за пятнадцать лет. Один раз — когда он получил позывной «Железный». Второй раз — когда его назначили на этот проект. И третий раз… — он смутился, — когда мы с ним напились в казарме после выпуска, и он начал рассказывать анекдоты. Это было забавно. Но на людях — никогда. Никто не видел его улыбки. Потому что он считает, что это — слабость. Но я знаю: он умеет смеяться. И когда он смеётся, он становится… просто человеком. — А вы, Сергей Васильевич, — спросила Анна Громова, — вы с ним часто проводите время вне работы? — Часто, — Вяземский ухмыльнулся. — Мы соседи. В военном городке. Живём в одном доме, в одной секции. По вечерам я к нему захожу, мы играем в игры или смотрим фильмы. Пьём чай. Иногда — разговоримся до двух ночи. У него есть одна слабость: он любит историю. Особенно древние китайские династии. Может часами рассказывать про императоров и полководцев. И он любит музыку. Играет на гитаре. — Он играет на гитаре? — изумилась Вера Калинина. — Да. У него дома есть старая акустическая гитара. Он иногда играет по вечерам. Может, сейчас играет — у себя в командирском модуле. Только вы никому не говорите, а то он рассердится, что его секреты раскрывают. Но я считаю, что вы должны знать: ваш командир — не робот. Он живой. Он чувствует, он устаёт, он хочет есть, пить, отдыхать. И он очень переживает за вас. Просто он привык прятать это за маской. — А как вы познакомились? — спросил молодой лейтенант, который всё это время смотрел на Вяземского с почти детским любопытством. — Мы учились в академии вместе. В одной группе. Первый курс, казарма. Я был такой же нахал, как сейчас, — Вяземский хитро улыбнулся. — Он был тихий, скромный, но с очень злым взглядом. Его все боялись, хотя он ничего не делал. Просто смотрел так, что у людей коленки тряслись. А я подошёл к нему в столовой и сказал: «Слушай, ты как будешь есть, если у тебя на лице написано "убью"? Сними маску, давай пообедаем». И он, представляете, улыбнулся. Впервые. И сказал: «Ну, пошли». И мы стали друзьями. Пятнадцать лет вместе. Через всё прошли: и войны, и учения, и этот безумный проект. Он мой брат. Не по крови, а по духу. — А чего он боится? — спросил кто-то. Вяземский задумался. — Он боится двух вещей, — наконец ответил он. — Первое — потерять кого-то из нас. Он чувствует ответственность за каждого. Второе — что мы не справимся. Что этот мир окажется враждебным, и он не сможет нас защитить. Он не боится за себя. Совсем. Он боится за вас. Поэтому он такой… — Вяземский поднял руки, словно пытаясь найти правильное слово, — жёсткий. Он просто боится, что вы погибнете. И он сделает всё, чтобы этого не случилось. В модуле повисла тишина. Люди смотрели в свои кружки, переваривая услышанное. — А вы, Сергей Васильевич, — вдруг спросила Маша, — вы тоже красивые. У вас же тоже восточные гены? Вы похожи на… — она смутилась, — ну, как китайский принц. Только с ухмылкой. Вяземский засмеялся. — Да, у меня тоже есть восточная кровь. Я родом с Дальнего Востока, как и Скопин. Мои предки — эвенки и корейцы. Поэтому я такой… — он провёл рукой по волосам, — обаятельный. Но мы, восточные, выглядим моложе своих лет. Это тоже генетика. Я, кстати, тоже могу вписаться в молодёжную тусовку. Иногда я хожу с Андреем в клубы. И там мы оба — молодые, красивые, вызываем зависть у окружающих. Особенно когда на нас смотрят девушки и думают: «О, какие симпатичные студенты!» А потом мы уходим, и они никогда не узнают, что это полковник и подполковник спецслужб, которые командовали секретными операциями. — И вам не стыдно? — Стыдно? — Вяземский склонил голову набок, изображая глубокую задумчивость. — Нет, не стыдно. Почему должно быть стыдно? Мы тоже люди. Мы тоже хотим жить. И если я могу провести выходной, танцуя, смеясь и играя в игры, я буду это делать. Потому что когда я вернусь в понедельник в этот кабинет, мне нужно будет принимать решения, которые могут стоить жизней. И я хочу, чтобы в моей жизни было что-то кроме этого. И у Андрея — тоже. — А он умеет танцевать? — Ещё как! — Вяземский аж приподнялся на стуле. — Я видел, как он танцует. Это нечто. Он такой… плавный. Как будто у него суставы жидкие. И он при этом улыбается! Серьёзно. Когда он танцует, он улыбается, и эта улыбка… я вам скажу, он выглядит ещё красивее, чем обычно. И все, кто видит его, смотрят с открытыми ртами. А он отключается и просто живёт. Просто кайфует. — А вы, Сергей Васильевич, — спросил снова тот же лейтенант, — а вы тоже старый? В смысле… сколько вам? — Тридцать три, — ухмыльнулся Вяземский. — Но выгляжу на двадцать пять, да? Ещё и потому что волосы чёрные, и лицо без морщин. Генетика, батенька, — он подмигнул. — И я этим пользуюсь, как и Скопин. Живём один раз, и я не хочу превращаться в скучного дядю в пиджаке. Хочу иногда просто тусить. Играть. Смеяться. Даже если я — подполковник. Анна Громова внимательно посмотрела на Вяземского. — А он не против, что вы про него такие истории рассказываете? — Он не знает, — Вяземский заговорщицки подмигнул. — Но если узнает, я скажу, что это для морального духа коллектива. Научно обоснованная психологическая разгрузка. И ему придётся согласиться, потому что он мой друг и не может меня убить. По крайней мере, прилюдно. По модулю прокатилась волна смеха. Напряжение, которое висело в воздухе целый день, наконец-то развеялось. Люди улыбались, переглядывались, чувствуя себя ближе друг к другу. — Так что, — Вяземский поднял кружку, — давайте выпьем за нашего Железного Андрея. За человека, который держит лицо Цезаря, но в душе остаётся мальчишкой с гитарой. За человека, который боится за нас больше, чем за себя. И за то, чтобы мы все вернулись домой живыми и здоровыми. И чтобы в следующую пятницу, когда мы устроим выходной здесь, на Светлояре, он тоже сыграл нам на гитаре. А я расскажу вам ещё одну историю про него. Хорошую. — Ура! — подхватили все хором, поднимая кружки. Даже доктор Гольдштейн, который до этого ворчал что-то про нарушение научной дисциплины, улыбнулся и поднял свою кружку с чаем. В этот момент дверь шлюза открылась, и в модуль вошёл Андрей Скопин. Он был без скафандра, в обычной тёмной футболке и спортивных штанах, и выглядел неожиданно человечно — уставший, со слегка растрёпанными волосами, с тёмными кругами под глазами. Он остановился на пороге и обвел взглядом собравшихся. На мгновение в модуле воцарилась тишина. Все смотрели на него, и в глазах у многих дрожали улыбки. Вяземский демонстративно вздохнул и произнёс с театральной серьёзностью: — О, а вот и наш командир! Мы как раз обсуждали его тренды в танцах. Скопин поднял бровь, и в его глазах мелькнула искорка — почти незаметная для посторонних, но Вяземский её увидел. — Вяземский, — сказал он с лёгкой хрипотцой в голосе, — если ты снова рассказываешь анекдоты про меня, я тебя завтра назначу на ночное дежурство. — Да что вы, товарищ полковник! — приложил руку к сердцу Вяземский. — Я просто поднимал боевой дух личного состава. Научно обоснованная психологическая разгрузка, помните? Скопин фыркнул, но в уголках его губ дрогнула почти неуловимая улыбка. — Ладно, — сказал он, проходя к столу и беря кружку с чаем. — Раз уж тут такие посиделки, я тоже с вами. Но учтите: завтра снова работа. И завтра я буду строгим, как всегда. А сейчас… — он поставил кружку и устало опустился на свободный стул. — Рассказывайте, что тут за истории. И в этот момент Вяземский, хитро усмехнувшись, начал рассказывать уже третью историю про «Железного полковника» — на этот раз про то, как Скопин однажды на учениях потерял сапог в болоте, а потом два часа ходил с мокрой ногой и делал вид, что всё нормально. И все смеялись, и даже сам полковник, хотя старался сохранять каменное лицо, несколько раз скрыл улыбку, уткнувшись в кружку. — А это правда, товарищ полковник? — спросил кто-то. — Это — военная тайна, — ответил Скопин, не поднимая глаз. — И если кто-нибудь расскажет об этом в штабе, я лично его уничтожу. В смысле, отравлю тушёнкой. И все засмеялись. А за стенами модуля, в темноте чужого леса, где-то за горами, молчали небожители Сяньлэ, не знающие, что в их мире уже есть люди, которые умеют не только носить скафандры и строить базы, но ещё и смеяться, и играть на гитаре, и рассказывать байки о своих командирах. Но это была их маленькая тайна. --- А за 460 километров отсюда, в государстве Сяньлэ, до праздника Шэньу оставалось пять месяцев. В столице и крупных городах начиналась тихая подготовка к главному торжеству. Небожители не обратили внимания на ничтожную флуктуацию энергии в глухом лесу. Магия этого мира, разлитая повсюду, лёгким бризом обтекала незваное вторжение науки, не распознавая в нём угрозы. Пока. Не знали заклинатели, что врата, открытые не волей богов, а дерзостью смертных, уже распахнулись. Не знали чиновники небесной канцелярии, что молитвы, которые скоро вознесутся к небесам, могут быть услышаны совсем другой, непонятной силой. И уж точно ничего не знал наследный принц, чья жизнь через пять месяцев перевернётся навсегда, но по причинам, предопределённым судьбой его мира. Он не знал, что в часе полёта на мече от границ его владений уже ставят палатки люди, чьи помыслы пока чисты, но чьи методы могут оказаться разрушительнее любого тёмного искусства. Мир Светлояра ещё спал, не ведая, что его собственный горизонт событий уже пройден. И на этом горизонте, в горной лесной местности, где пахло незнакомыми цветами и сырой землёй, зарождалась новая история. История встречи, которая не была предусмотрена ни одним божественным пророчеством. Потому что люди с Земли сделали то, чего не умели даже небожители, — они взломали саму ткань мироздания не молитвой, а инженерным расчётом. И теперь, пока Андрей Скопин молча смотрел на разворачивающийся лагерь, эти два мира, абсолютно не готовые друг к другу, начали своё неотвратимое сближение. До первого контакта оставались уже не века, а всего лишь дни. И никто — ни на Земле, ни в Сяньлэ — не мог предугадать, чем обернётся эта встреча. Благословением или проклятием. Новым знанием или войной на уничтожение.