Его антифанатка

      За последние часа два, может, поменьше, Арли Сойдере думала, что всё это — сплошная огромная ошибка. Пока за окном простирались огромные просторы бесконечной дороги, машины встречались, на её удивление, довольно нередко. Когда они выехали из Лос – Анджелеса, она всё глубже уходила в свои мысли. Виском прижалась к стеклу, взгляд скользил по зелёным полям, по живописным местам вокруг. Дорога, безусловно, красива, если не считать того напряжения, что повисло вокруг неё. А на передних сиденьях, кажется, и толики волнения не было. Было бы неплохо остановиться в Малибу и немного пройтись, чтобы её нога окончательно не затекла, а она сама чуть ли не окоченела после совершенно неподвижного часа.       Всю поездку выглядела как статуя: висок прижат к стеклу, которое постепенно нагревалось на солнце. Тело чуть наклонено вбок — как раз для того, чтобы откинуть голову. Ноги плотно сжаты друг с другом. Руки на коленях, а пальцы всё так же сжимают виниловую пластинку, как последний шанс на спасение.       Майкл – мать – его – Джексон и его «Bad» в её руках.       Докатились…       Она буквально бежала в Неверленд, где жил человек, которого она презирала долгие годы, а прямо сейчас так сильно сжимала его пластинку, не думая даже выпускать из крепкой хватки своих пальцев. Дядя порой бросал на неё взгляды через зеркало заднего вида; в его глазах так и читались вопросы: «Где ты это взяла?» и «Ты сжимаешь это так, словно и не ненавидишь его». Со стороны казалось именно так, но она не обращала внимания, всё ещё сверля взглядом боковое стекло. Девушка и сама прекрасно понимала, что выглядит слишком странно, и это её рвение на ранчо Джексона точно выходит из – под стандартного «я его ненавижу». Может, дядя решил, что она снова с катушек слетела и зря было забирать её из психбольницы, причём когда врачи ясно давали понять, что в ближайшее время она не выйдет. В один день новость из динамика телефона раздалась слишком громко в его ушах: девчонка, чертовка, смогла выбить себе выписку с помощью экстерном сданных предметов, тем самым в подарок ещё и закончила школу тем же экстерном.       Удивительная женщина, что, кажется, единственная на миллиарды ненавидит Майкла Джексона, но при этом рвётся к нему, как истинная фанатка.       Возможно, всё это — просто минутное помутнение и отчаянный последний рывок, сделанный чисто на эмоциях, а не на настоящем желании. Да, у неё отсутствовало желание снова встречаться с королём поп – музыки даже случайно, даже видеть его в телевизоре. Может, это и есть одна из причин, почему она не смотрела в экран. Но сейчас ей было просто необходимо путём обмана устроить мать на работу на ранчо, тем самым, неосознанно для Майкла, оставить её под его крылом. Саму её вряд ли примут в домик для персонала: она сомневалась, что там вообще есть дети. Но главное, чтобы мать была там, а Сойдере сама как – нибудь с собой разберётся.       Желание у неё было лишь одно — защитить маму. И если ради этого нужно бежать в огромный дом, который, по словам дяди, был на уровне дворца с собственным зоопарком и всё равно что мини – Диснейлендом, то она сделает это.       Ради матери.       — Можем остановиться у магазина, — предложение дяди разрезало, словно самим ножом, её мысли о предстоящей встрече лицом к лицу с Джексоном.       Арли приподняла голову, словно очухалась ото сна, посмотрела на переднее стекло машины, где впереди ехала машина, что сильно тормозила относительно основного потока и двигалась еле – еле:       — Объедь, а?       — Да как я её тебе объеду? — проворчал мужчина, глянув в боковое зеркало, понимая, что они в ловушке потока. — Сама тогда садись за руль, раз такая умная.       Сойдере закатила глаза и откинулась на спинку кресла. Прямо сейчас шёл мозговой штурм: Арли всё гадала, что же произойдёт во время встречи с самим королём поп – музыки, самим Майклом – мать – его – Джексоном, которого она ненавидела больше всех в жизни и сегодня утром ударила в плечо. Хотя сейчас, чтобы облегчить своё положение, она выразится: «задела в плечо». Артист на людях вполне себе добренький и миленький, если верить словам Ханны. Но какой он на самом деле, не знает никто, и об этом точно не узнают его фанаты. Поэтому девушка смело предполагала, что для прессы, для людей вся его добрая душенька — лишь маска. А здесь, в своём Неверленде, он мог быть совершенно другим. И таким, каким он мог быть, она думала, что он — грубый, самовлюблённый и, естественно, эгоист. И то, что скрывается за маской, могло напугать тем, что Мерве так и не попадёт на работу на его ранчо, не станет его прислугой. А всё из – за того, что она ему нагрубила, ударила, «задела», в плечо.       Интересно, мог ли Майкл Джексон быть садистом?       Вдруг он поставит её на колени и заставит вымаливать прощение в обмен на работу Карахан, а её выкинет за ворота?       Она не знала.       Но ей не страшно.       Порой хотелось бы жить так, чтобы смыслом её жизни была фраза: «Да будь что будет, и мне плевать». Но нет, этому точно никогда не бывать. Ей постоянно приходится думать, постоянно разруливать ситуацию. Как прямо сейчас. У неё и детства адекватного не было, чтобы можно было схватить куклу и поиграть с ребятками из двора в дочки – матери. А вместо этого ей с пяти лет пришлось учить английский язык, что выходило очень скверно, и ей пришлось сутками сидеть и корпеть над одним маленьким предложением.       Её тогда сажала мама — видимо, ещё в тот период знала, что сбежит от отца.       После рокового дня у неё появилась гамлетовская дилемма: «Быть или не быть?». С тех самых пор она думала только о том, каким образом она не умерла. Поэтому начала рыться в книгах по медицине после выписки из больницы, а вовремя пребывания в больнице досконально допрашивала персонал о своём состоянии, о показаниях, о том, возможно ли это в теории. И на все вопросы ответы были «да», что обозначало «отвали». Ей казалось, что мир просто против неё, особенно в те моменты, когда она молилась Аллаху каждую ночь, чтобы все эти боли прошли. Но прошло время, и Арли убедилась: оно явно не лечит. Боль осталась, въелась под кожу и жила с ней по соседству, напоминая о себе при каждом неверном движении и рваном вдохе.       Девушка ещё раз взглянула вдаль, на дорогу, словно пытаясь понять, сколько ещё ехать в этой духоте:       — Сколько времени? — бросила, отводя взгляд.       — Час ровно. Через полчаса будем на ранчо, — Дэн крутанул руль и свернул с основного потока.       Арли чувствовала под пальцами винил, провела кончиком большого пальца по изображению Джексона, мечтая открыть окно и выкинуть это прямо на дорогу, чтобы над ним проехала грязная шина машины, собравшая всю пыль бесконечных дорог. Или расточить лично, сравнять этот винил с пластинкой с землёй под ногами, растоптать и разорвать в клочья, пополам, в конце концов, но сделать всё, что угодно, чтобы больше не видеть этого надменного и до тошноты противного ей лица.       Она ненавидит его за то, что её матери придётся работать на него, но это и то не факт.       — Я сам поговорю с Майклом, попрошу, чтобы и тебя оставили в доме для персонала, — дядя словно услышал её мысли, а она повернула голову чуть левее к нему.       — Не нужно, — сглотнула слюну, отчеканив каждую букву, будто вбивая в его разум как команду. — И я сомневаюсь, что Джексон спускается до низов, чтобы общаться с простолюдинами, которые будут его слугами.       — Если мы про статусы, то я не простолюдин, — как напоминание. И снова поворот. Вдали Арли увидела ряд магазинов с продуктовым и небольшой уличный рынок с фруктами. Бананов захотелось.       — Да и он детей любит, в больницы к ним ходит, кому – то, я слышал, лечение оплатил, печень нашёл или что‑то такое, — мужчина пожал плечами, кинув мимолётный взгляд на Мерве, что сидела рядом с ним и глядела в свою сторону. А как только услышала слова, повернула голову к нему. Он кивнул ей незаметно. — Майкл Джексон — хороший человек.       Ага, хороший.       И в этом Арли сомневалась.       Как правило, хочешь что – то узнать о самом полубоге Майкле Джексоне — то звони Ханне.       — Мы можем остановиться у магазина? — подала голос, смягчив его специально.       — Да, конечно, — дядя ещё раз бросил взгляд в сторону бывшей невестки и плавно остановил машину.       Арли не спешила выходить. В какой – то момент она будто выключилась, просто сжимая грёбаный винил пальцами — тот винил, что успела достать за один час, проведённый с ним в руках в машине. Пора бы обратно засунуть его в рюкзак, что она сняла, наверное, через полчаса после выезда, и то по словам матери. Потому что всё время, что они ехали, Сойдере будто была остановлена, будто кто‑то нажал на паузу, и она послушно сидела, сжимая винил, который достала не пойми зачем.       Виниловая пластинка напоминала ей Ханну Эверли, которая на прощание ещё и махала им рукой, но Сойдере внимания не обратила. Тогда она впервые назвала её подругой, хотя раньше у них не имелось официального статуса — только внутренние мысли с местоимением «недоподруга». Похоже, больше они и не увидятся вовсе. У Эверли — работа, у Сойдере — нет будущего: только школа, сданная экстерном от скуки, и автоматический отказ от всех колледжей благодаря её испорченному психбольницей личному делу, отсутствие нормальной работы в будущем и вообще, возможно, самой жизни. А если будущее и было, то себя она представляла хроническим алкоголиком. А ещё между ними двумя — целые километры расстояния и около двух – трёх часов езды на машине.       — Что – то она… — Дэн не сумел подобрать прилагательное, которое могло бы описать состояние племянницы, что так и смотрела в одну точку.       — Да ладно, что с ней будет? — Мерве отмахнулась, схватила за ручку свою сумку и просунула два пальца в ручку двери, дёргая на себя. Одна нога в чёрном ботфорте коснулась асфальта с характерным цоком, и Сойдере вздрогнула, встряхнулась и проделала то же самое, выскакивая из машины вслед за матерью.       — Anne, — позвала девушка, потянув ладонь к её сумке. — Дай телефон позвонить. Ханна переживает.       — И как же ты узнала, что она переживает? — Мерве перекинула волосы за спину, поправляя их рукой, слегка потрепав для объёма.       — Почувствовала, — Арли нахмурила брови.       — С каких пор ты её чувствуешь?       — С сегодняшнего дня.       — Отлично, пластинку в рюкзак засунь, — резко переключилась Карахан, указав пальцем на винил, что дочь до сих пор держала в руках.       Арли тут же растерялась и снова открыла дверь. Потянула змейку вниз и торопливо, но аккуратно засунула «Bad», видимо, ложно предполагая, что тем самым отмоется от косых взглядов дяди и немых вопросов обоих взрослых по поводу того, откуда у той, кто так ненавидела Джексона, вдруг взялась его пластинка с альбомом четырёхлетней давности. Когда Арли развернулась к ним, точнее, неуклюже повернула голову, взглянув через плечо, да и только, пряча взгляд под ноги, и пробурчала, ощущая Эверли предательницей и одной из тех, кто сейчас почти что опозорил её перед семьёй:       — Ханна попросила автограф взять.       — А Хан…       — Не будем смущать девочку, — резко вмешался дядя, перебивая мать. — Майкл Джексон всё же не урод.       — Дядя! — чуть ли не прокричала Сойдере, так оскорбившись этим. Её брови мгновенно приняли обычное положение, складочка, совсем незаметная, разгладилась. — Не говори глупости! Я его ненавижу!       — Я сказал, чтобы ты не хмурилась, — мужчина произвольно ткнул куда – то пальцем в сторону её лба. — Сработало.

***

      — А ты думаешь, что это хорошая идея? — Мерве скрестила руки на груди, выгнув одну бровь, и осмотрела мужчину, что шёл рядом с ней.       — У Арли бешенство?       — Нет.       — Кусается?       — Иногда.       — Больно?       — Смотря насколько злая, — Карахан пожала плечами, почесав тыльную сторону ладони. — А что?       — Купим ей поводок, и всё сработает, — Дэн легкомысленно закатил глаза.       Оба остановились посреди тротуара, повернулись друг к другу и молча рассматривали. Дэн помнил Мерве ещё десятилетней, а она впервые увидела его, когда ему было лет пятнадцать. Карахан долгое время не обращала внимания на младшего брата своего будущего избранника, от которого у неё и появилась первая и единственная дочь, а после неё и сын. Затем Дэн, который тогда ещё носил другое, турецкое имя, стал чаще появляться в её жизни, и улыбка сама собой расцветала на её губах при виде того весёлого подростка. Если старший брат был харизматичен, то этот умел шутить, поднимать настроение. Не сказать, что и её мужчина этого не умел, просто братья были разными, хоть и похожими в чём – то.

***

      Арли тем временем расхаживала неподалёку с телефоном матери, набирая запомнившиеся за три года цифры. Сойдере постукивала пальцем по экрану, ожидая, когда же подруга примет её вызов, в надежде, что та не отклонит, заметив неизвестный номер. Благо прошло только пара секунд мучительных ожиданий — и вызов приняли:       — Да?       — Запиши этот номер, мой телефон подох, — девушка поднесла устройство к уху.       — Да, ты мне это говорила в прошлый раз, — Ханна закатила глаза. — Что, уже добрались до Неверленда?       — Ещё нет, вроде как полчаса пути, — Арли вздохнула. — Слушай, что – то мне страшно…       — Если бы я не знала тебя, то посчитала бы, что ты боишься Майкла Джексона.       — В том – то и проблема: я его не боюсь.       — Начинай бояться, — ответ настолько легкомысленный.       — Ты говорила, что он милый!       — Ну, милые тоже… эм… страшные бывают. Например, как мой соседский пёс: вроде милый, а кусает как волк.       — Ханна, — младшая вернула её к теме своим строгим голосом.       — А?       — Майкл Джексон — садист?       — С чего ты взяла?       — Я его ударила, как бы.       — Ты его коснулась — это уже как событие века. Я тоже хочу коснуться Майкла Джексона!       — Ты больная.       — Ты тоже, — после её слов уголок губ Сойдере дёрнулся в улыбке.       — Я люблю тебя, — она вернула ей её фразу, произнесённую по тому же телефону.       — Я знаю. Ты мне это уже второй раз говоришь, — Эверли вздыхает. — А если серьёзно, Майкл добрый, он помогает детям, делает пожертвования в больницы…       — Под прицелом камер.       — …Я сомневаюсь, что по твоей вине он не возьмёт твою маму на работу, особенно учитывая вашу сложную ситуацию.       — Я не стану рассказывать ему об этом и другим не позволю, — Арли сказала так, словно отрезала, тем самым ставя точку в этом коротком и неожиданном звонке. Просто хотелось услышать голос её болтливой подруги. — Если он отошьёт нас, или его охрана, или… или я не знаю, кто там принимает на работу, но, клянусь, я ударю его в лицо, и не для камеры.       — У – у… — протянула Ханна, усмехнувшись. — Жестоко, но в твоём стиле.       Обе девушки замолчали, и каждая думала о своём. Одна — о том, что теперь та, кто вечно слушал её болтовню, где проскакивали слова, поднимавшие и без того её завышенную самооценку, делая её богиней всего мира, естественно, после Майкла Джексона. Вторая — о том, как же ненавидит этого артиста, но теперь вынуждена появиться на его пороге такой несчастной, без будущего, без денег и шанса на жизнь без его Неверленда и крыла над головой.       Эверли возненавидела это молчание:       — Буду ждать подробностей о том, насколько гладкая кожа его лица.       — Обязательно красочно опишу то, с каким радиусом и силой я ему вмазала.       — Я плоха в физике.       — Я тоже плохая, именно поэтому я его и ударю.       После этих слов Сойдере сразу же сбросила вызов и медленным шагом, всё ещё прихрамывая, двинулась к дяде с матерью, которые уже приближались к машине. Параллельно она думала о том, что тянуть нельзя: она максимально оттягивает момент встречи даже этим глупым и бессмысленным звонком. Это как тот момент, когда она срывала пластырь, который пропитался кровью с её раны: гной чуть ли не прилепил этот пластырь намертво. Она медленно пыталась вести его вниз, но боль усиливалась. Потом она психанула и резким рывком сорвала свой пластырь, заметно уменьшив боль.       Здесь было так же: её встреча с Джексоном рано или поздно случится, а она оттягивает этот момент как может и тем самым делает себе хуже, всё больше переживает за работу и шанс. Ведь уверена, что к нему на работу мчатся многие, но не всех принимают, а дядя узнал о работе по связям, значит, ничтожные шансы всё же имелись, которые она погубила своим утренним ударом: он точно этого не забыл.       Господи, она что, только что сравнила самого Майкла Джексона с пластырем?       Как же она хороша.       Так ему и надо: пусть пылится где – нибудь у её ног или вовсе полетит в мусорку, когда не примет Мерве из – за её оплошности.       Она непременно ударит его, если причиной того, что их развернут, станет Арли.       Он от неё ещё получит.

***

      Арли вышла из машины. Её взгляд изначально был опущен на асфальт, на ноги, пока она не сделала пару шагов и не захлопнула за собой дверь, не поднимала глаз. Затем Сойдере выпрямилась, лопатки хрустнули, и наконец подняла голову, замерла, разглядывая Неверленд.       Снаружи Неверленд представал как настоящий сказочный мир, будто правда сошедший со страниц книги о Питере Пэне. Сразу при въезде они встречали монументальные ворота с золотой надписью «Neverland», над которой красовалось имя самого певца; венчала композицию изящная королевская корона, а рядом располагался позолоченный британский герб с традиционными львом и единорогом и девизом «Honi Soit Qui Mal y Pense», придававшим всей арке оттенок старинной торжественности.       Проехав дальше по извилистой дороге, можно было увидеть главный дом, выстроенный в духе голливудского тюдоровского стиля: тёмная фактурная черепица, выразительные эркеры и уютные очертания делали его одновременно внушительным и по – домашнему тёплым, а окружавшие его деревья словно бережно укрывали особняк от посторонних взглядов.       Рядом с домом возвышалась тридцати футовая статуя Меркурия — бронзовая фигура в крылатом шлеме, застывшая на кончике пальца; в лучах заката металл отливал тёплым золотистым светом, и казалось, будто статуя парит в воздухе. Чуть поодаль располагалась железнодорожная станция Katherine Station, названная в честь матери Майкла: её башенки и нарядные детали были такими выразительными, что многие по ошибке принимали станцию за главный дом; рядом стоял паровоз «Кэтрин», часть узкоколейной железной дороги Neverland Valley Railroad, которая петляла по территории.       Сама территория напоминала одновременно парк развлечений и волшебную долину: здесь крутилось колесо обозрения, играла музыка на карусели, покачивался пиратский корабль, бежали рельсы американских горок, а бамперные машинки и аркада манили яркими огнями и весёлым гулом. В глубине долины, ближе к задней части поместья, находился зоопарк, где жили слон, жираф, шимпанзе, орангутан и ламы: их вольеры были устроены так, чтобы животные оставались на виду, а дети могли подолгу наблюдать за их повадками. Имелось и искусственное озеро с фонтанами, а неподалёку от него красовались цветочные часы — живой циферблат из ярких растений, менявших облик с сезонами.       По всему ранчо вдоль гравийных дорожек стояли бронзовые скульптуры: музыканты с флейтами, группы детей с банджо или удочками, фигурки, изображавшие беззаботную возню среди кустов, — они создавали ощущение, будто детство здесь застыло в вечном движении.       Дополняли картину большой кинотеатр с экраном JumboTron, на котором, словно точно должны были без остановки крутить мультфильмы, и ярко – красная пожарная машина у здания пожарной станции, выглядевшая как игрушечная, но при этом абсолютно настоящая.       Девушка отметила, что в целом внешний облик Неверленда был продуман до мелочей: каждый элемент, от позолоченного герба до бронзовых фигурок детей, работал на одну идею — создать пространство, где можно забыть о времени, где взрослые снова учатся удивляться, а дети чувствуют себя героями собственной волшебной истории.       И Арли почувствовала себя героиней тупой комедии, даже не романтической.       Она со вздохом сделала пару шагов вперёд, превозмогая боль, что коликами отдавалась в ноге, которая всё же успела за долгое время затечь, пока она неподвижно сидела на одном месте и смотрела вперёд, не вбок, чтобы не видеть этот золотой дворец, но не как просто ранчо, хотя, с одной стороны, он ей казался до тупости простым и непоказным местом — Неверлендом, где дети могли не расти, а навечно остаться детьми даже во взрослом обличии, катаясь на этих каруселях или просто смотря на кусты, обрезанные специально так, чтобы название места было видно даже с высоты птичьего полёта.       Это поистине хорошая адаптация страны, где не взрослеют дети.       — Неплохо, — конечно, красочно описывать то, как здесь не просто «неплохо», Арли не станет, только поправит лямку рюкзака на плече, идя вровень с матерью, пока Дэн что – то да объяснял охраннику, чтобы тот пропустил их.       И всё равно ей казалось, что вся эта сказка — абсолютная ложь.       Может, это был просто хороший способ красочно показать, сколько же денег имелось у короля поп – музыки, а может, ему просто было их некуда выкинуть, поэтому он и соорудил себе целый замок, где, возможно, наивно предполагает, что может не взрослеть или продлить свою молодость.       А он вообще молод?       — Сколько ему лет?       — Кому? — Мерве говорила так, словно и не понимала, а дочь – то прекрасно всё знала.       — Майклу.       — Тридцать пять, может… или четыре.       Хоть мать Арли не была настолько ярой фанаткой этого артиста, как та же Ханна или добрая большая часть земного шара, а таких, как Сойдере, тех, кто совершенно не фанатеет по нему и, наоборот, ненавидит, уж точно не больше десятка, если, конечно, верить собственной лжи, что она не единственная.       Что – то ей подсказывало: за нелюбовь к самому Майклу Джексону её легко загнобят, а главной причиной будет то, что ей не нравится всемирно любимый артист.       — В рассвете сил, — бросил дядя через плечо, когда охрана пропустила их за ворота.       — Ты так говоришь, потому что он твой ровесник, — девушка закатила глаза.       — Нет, я старше его на год, ему вроде как тридцать четыре в августе исполнится.       — Ужас, целый год, да ты стареешь, старина, — Сойдере преувеличенно произнесла это.       — Я же говорю: я в рассвете сил.       — Я надеюсь, я не буду горничной? — резко вмешался спокойный голос матери.       Арли всю дорогу поражалась тому, насколько же спокойной была её мать, словно и не вырубила пару часов назад собственного мужа палкой собственной дочери, и теперь ей вполне могла грозить угроза от Чарли, который непременно сделал бы всё, чтобы сравнять мать с дочерью с землёй, растоптать их так же, как планировала Сойдере с Джексоном.       Правда, сначала он обязательно долго бы мучил бедную девушку, что и так настрадалась от рук отчима.       — Почти, — неординарно пожал плечами Дэн.       Арли всё гнула своё: «Ты в безопасности, сиди и радуйся, а не придирайся к работе», — что читалось в одном лишь её взгляде опасно тёмных карих глаз. То делали что угодно, но не смотрели вперёд, в случае чего, чтобы не встретиться случайно с силуэтом хозяина дома, которого она ещё утром ударила в плечо в Лос – Анджелесе. А может, ей повезёт, и в Санта – Барбаре его нет? А иначе зачем ему отсюда два часа ехать туда?       Хотя кто знает…       Мало ли какие головастики живут в разумах творческих личностей.       Мало ли что может взбрести им в час ночи или в три.       Мало ли они захотят тупо потратить своё время, чтобы в лучшем случае как минимум четыре часа носиться туда – сюда на своей, безусловно, дорогой и излюбленной машине со своим личным водителем, которому за это платят.       Вот водитель бы точно не отказался, считай, зарплата.       — Меня не обнадеживает твоё «почти».       Как и Арли не обнадежит то, что Джексона здесь могло и не быть, но рано или поздно он появится, и как бы это ни обернулось увольнением матери.       — Мерве, скажи спасибо, что твой деверь — влиятельный человек, а за остальное «не обнадеживает» можешь продолжать ворчать Хакану, — голос Дэна в миг стал намного строже, в нём проскальзывали нотки той самой жёсткости, он словно подчеркнул своим голосом то, что они должны ему.       Карахан подозрительно застыла в момент, как только брат её бывшего напомнил о том, кем он ей приходился. Это казалось не тем стандартным «знай своё место», это что – то другое, что дочь понять не может. Она могла только посмотреть на застывшую мать и прищурить на секунду глаза, чтобы попытаться понять смысл, заложенный между слов. Мерве подняла взгляд миндалевидных глаз на мужчину, который не обратил внимания на то, что женщина застыла, как статуя; он просто шёл вперёд, не оборачиваясь на дам позади него.       — Мам? — только Арли соизволила повернуть голову, продолжая шаг.       Женщина покачала головой, отгоняя от себя ту растерянность. Прежде такого никогда не было: она была красивой, страстной женщиной, но ни разу дочь не видела, как мать потерялась из – за одного слова, за которым явно стояло больше, чем она могла рассказать.

***

      Мерве Карахан — пятнадцать лет.       Это её день рождения.       Её день.       Её шестнадцатое февраля.       С утра она чувствовала себя лучше, чем вчерашним днём, когда её всё время чрезмерно тошнило, рвота выходила с кровью, а её щёки становились влажнее от слёз, от той неприятной боли в животе, когда ты вырвала уже всё, что могла, но единственное, что ты не можешь, — так это остановиться: желудок всё переворачивается наизнанку, в то время как собственный организм, словно предатель, так и хочет сделать тебе больнее, не может сказать «стоп», когда видит слёзы боли. Ей не становилось лучше, когда она понимала, что организм так и выпотрошит всё в ней до последней капли; такими темпами из неё вылетят кишки, когда даже кислоты не останется. Весь день она провела рядом с раковиной: в туалет блевать она не собирается, слишком мерзко.       Сегодня об этом можно забыть, как о кошмаре, что приснился накануне и скрутил живот тугим узлом. Она уже приглаживала свои волосы, расчёсывала до идеала после того, как распустила бигуди; хотелось, чтобы кудри выглядели идеально и при этом волосы казались пышнее. Девушка, довольная, любовалась собой в зеркале в пол, крутилась перед ним, размахивала волосами, отправляла воздушные поцелуи, прикасаясь пальцами к губам.       Всё было идеально.       До одного момента.       — Мерве, к тебе пришли, — крик матери заставил её закатить глаза. Разгладив подол своего платья, она наконец оторвалась от созерцания собственного отражения, после чего направилась в коридор.       Каблуки постукивали по полу, создавая свою музыку, свою мелодию, известную только ей, а остальные в её окружении могли только предполагать, что это, если сочетать с высокомерным голосом, её песня о самоуверенности и роковой красоте.       Парень, что так заворожённо наблюдал за ней, так и не смог оторвать взгляда от её каблуков, даже когда она остановилась перед ним такая…       В чёрном мини – платье выглядит эффектно, как всегда: по всей поверхности ткани рассыпаны мелкие светлые блёстки, создающие мерцающий эффект звёздного неба, а плавные переходы фактур и объёмов придают силуэту особую выразительность. Корсетный лиф с вертикальными швами изящно подчёркивает фигуру, а глубокий вырез в форме сердца деликатно акцентирует зону декольте; при этом полностью открытые плечи и мягко очерченная линия кроя добавляют образу утончённости. Объёмные рукава – фонарики начинаются от плеча широкой сборкой и, сохраняя воздушность за счёт полупрозрачной ткани, плавно сужаются к запястью, гармонично дополняя мерцающую фактуру платья. Расклешённая юбка отличается средней пышностью и длиной мини — выше колена; её многослойность создаёт лёгкую динамику складок, которые мягко ложатся и раскрываются при движении, а тонкая полупрозрачная кайма по нижнему краю деликатно контрастирует с основной фактурой.       В целом платье полностью передавало её — Мерве Карахан.       С её открытым верхом, пышными рукавами и мерцающей тканью, идеально подходящей для вечеринок.       — У нас в Чукурова в таком не ходят… — сглотнул свою слюну с трудом, хотя обычно он всегда был олицетворением дерзости и независимости.       Типичный бунтующий парень, что так хочет вырваться из семьи.       — А мне плевать. Если родители затащили меня в эту деревню, то я не собираюсь подчиняться их правилам и этому колхозу, Каплан.       Когда она дёрнула головой, произнося «деревню», словно указывая на вид за окном, волосы тяжело легли ей на лицо, хотя они явно такие мягкие и воздушные.       — Зови меня Дэн, — парень поморщился, как только услышал своё столь ненавистное турецкое имя.       — Это что‑то изменит, Дэн? — намеренно выделила его имя таким голосом, будто он был ей противен.       — Для меня — да.       — Зачем пришёл? — её грубый голос сразу переключил тему, пока она прожигала его насквозь.       — А что, твой будущий деверь не может навестить невестку в её же день рождения? — голос наполнен ядом, да таким, что она невольно отвела взгляд в сторону, хотя сама являлась той, кто всегда смотрит в глаза, не обращая внимания на то, насколько бы неловкой или неприятной ей была ситуация. Он помолчал, прежде чем продолжить, снова кинул взгляд на её платье:       — Слушай, мне просто интересно: Хакан знает?       — Что? — губы будто онемели, и она выдавила из себя только короткое и такое ничтожно тихое слово, что самой противно от жалости стало.       — То, что тебе пятнадцать?       Нет.       Не знал.       Старший брат не знал.       А младший брат знал и умело пользовался этим.       — Мне не до твоих шуток, Каплан, меня и так целый день вчера тошнило, я столько таблеток от этой рвоты и боли выпила, что тебе и не снилось, поэтому хоть в мой день рождения оставь меня в покое, — она шипела сквозь зубы, чтобы родители не услышали; турецкие слова выходили с огромной ненавистью к нему, к тому, кто так же устал от стандартов и так же хочет быть собой, а не соблюдать религию, не соблюдать правила здешних мест.       — Мерве, ты мне угрожать вздумала?       — Проваливай! — и она закричала.       — Вау! Тише, девчонка брата, — и он вечно называл её так, словно это было её второе негласное имя, которое прижилось к ней с тех самых пор, когда Хакан представил её перед братом как свою девушку. — Я по делу.       Она ненавидела его.       Так же, как и он её.       И пока он знает её тайны…       Они связаны невидимой нитью.

***

      Мерве Карахан тогда даже не предполагала, что пройдёт пятнадцать лет и их будет связывать общая тайна, общее дело и просто мимолётные молитвы с просьбами, возлагаемые Аллаху.       Просто чтобы быть…       — Anne! — зашипела дочь, прерывая все её мысли, тем самым поторапливая её.       Сойдере шла всё ещё, не глядя вперёд перед собой, смотрела куда – нибудь под себя, под ноги. Она не знала, что сделал или сказал дядя, что их куда – то повели; тот пообещал, что всё будет нормально и их должны принять на работу как минимум потому, что тот имел связи и «Майкл — хороший человек» — именно эти два аргумента он и повторял всю дорогу в машине, но девушке в это слабо верилось. Особенно если артист будет злопамятным.       И что – то ей подсказывало, что просто так она отсюда не уйдёт…       И тут она резко врезалась лбом в спину дяди; он сразу же на неё шикнул:       — Девчонка, прямо сейчас веди себя адекватней! Я – то к твоим замашкам привык, но сомневаюсь, что здесь их оценят.       А в противном случае она попадёт в психушку — да, да, помним, проходили уже.       — А если ты так тор… — она вылезла из – за его спины, встала рядом, глядела прищуренными глазами, а затем всё же перевела взгляд вперёд и сразу же захлопнула рот.       — Захлопни пасть, — не размыкая губ, чуть ли не пропел мужчина.       — Уже.       Эта встреча настала.       Нет, он не замер, как это бывает в романтических фильмах, таких тупых, где между главным героем и героиней проходит вспышка, невидимый ток не прошёлся мимо их тел, обволакивая и притягивая друг к другу. Не было разряда, нет притяжения. Это суровая реальная жизнь, где он просто идёт вперёд, не обращая внимания на неё, просто идёт в сопровождении охраны. Он не решил внезапно прогуляться, где встретил любовь всей своей жизни; он шёл с целью, покидая свой дом на время — может, на съёмки, может, на запись или куда угодно, туда, где ходят звёзды, типичная их звёздная рутина.       На нём ярко – красная рубашка классического кроя с длинными рукавами, отложным воротником и застёжкой на пуговицы; на груди — один накладной карман с клапаном, подчёркивающий лаконичный силуэт. Ткань рубашки выглядит гладкой, насыщенный алый оттенок эффектно контрастирует с остальной одеждой. Чёрные брюки прямого кроя дополнены ремнём с декоративной пряжкой.       На голове неизменно заколебавшая Арли чёрная фетровая шляпа с умеренно широкими полями. И вот она — нотка элегантной загадочности, что сопровождала певца. Его тёмные волосы уложены в свободные локоны: пряди мягко обрамляют лицо, часть волос ниспадает на виски и шею, подчёркивая черты лица.       И в какой – то момент он всё же остановился, увидел их, и то потому, что они уже стремительно сталкивались: между ними всё меньше расстояния. Он что – то бросил своему охраннику. Левая рука чуть согнута, кисть расслаблена, правая свободно опущена вдоль тела. На лице — едва уловимая полуулыбка, взгляд спокойный, чуть отстранённый, создающий ощущение внутренних мыслей, что не проявятся на его лице.       На его маске, которую видела насквозь та, что не считала его полубогом, та, что считала его доброту всего лишь маской. Майкл выслушал своего охранника, после чего и продолжил путь к ним. Когда они остановились прямо перед ними двумя, он скользнул взглядом по девушке; в этот момент и стало ясно, что он её узнал. Он чуть склонил голову, мимолётный кивок, что обозначал приветствие:       — Привет, — он будто обращался только к ней       Арли растерялась, она мимолетно сцепила пальцы между собой, не выдавая своего внутреннего беспокойства. Она давно научилась надевать эти маски, чтобы скрывать свои недосыпы, хотя врала: «Я сплю как убитая», а все верили, потому что видели, как она устаёт, как нога отдаётся болью, как по всему телу ноют её многочисленные шрамы, порезы. Она делает вид, что ей всё равно, а сама каждый день разглядывает огромную полосу на животе — то самое место, где ей вспороли живот.       — Здравствуйте, — она не кивнула, не повторяла за ним, говорила своим голосом, а ей казалось, что он и не понимал того, как в мгновение ока, за пару часов она переобулась.       Затем артист перевёл взгляд на мужчину рядом с ней:       — Здравствуйте.       — Это Дэн, — прошептал охранник на ухо Джексона, а затем ещё сильнее понизил голос. Выслушав полностью, снова взглянул на гостей, с ног до головы осмотрел женщину, что встала рядом с мужчиной, теперь он обратился к ней:       — Так вы хотели работать здесь?       — Да, — вместо неё ответил дядя, снова возвращая внимание звезды к себе. — Понимаю, что у вас мало времени, видимо, вы спешите куда – то…       — Нет, это… не так срочно. Я вас слушаю.       Сойдере всегда обращала внимание на каждое слово, и здесь по одному «слушаю» ясно, что ему доложили об их ситуации, о том, что у них есть какая – то история, и она так и хотела, чтобы дядя повесил нормальную лапшу на уши Майкла. Может, повезёт, и его идеальный музыкальный слух не прочувствует идеальную многослойную ложь.       — Понимаете… у них сейчас тяжёлый период жизни, жилья нет, Мерве работа нужна, а её дочь болеет, не может быть вдали от матери. Я бы её и к себе взял, да только, сами понимаете, мало дома бываю, нет возможности выдавать ей таблетки утром, вечером, да ещё и следить, чтобы не наглоталась.       Арли тут же выпучила глаза и толкнула в бок дядю локтем, а затем приняла исходное положение, словно этого толчка и не было.       — Ну, это шутка, конечно, — мужчина потёр бок.       Майкл усмехнулся.       — Я не знаю, что нужно девчонке, не знаю, как она лечится, но… ей просто нужно быть рядом с матерью. Не всё время, не так много, но мне спокойнее, если она будет сидеть не у меня дома, в моём… бесчувственном особняке, мерзнуть и думать, когда же придёт её занятой крутой дядя. Мать хотя бы знает, как за ней ухаживать, и она сама, я думаю, обязательно будет помогать матери. Она же наш Ангелочек, — мужчина неожиданно поднял руку и погладил девушку по волосам, так что Сойдере возвела глаза вверх, словно хотела увидеть эту руку, что неумело трепала её волосы, а не приглаживала.       Ага, Ангел, конечно.       Майкл Джексон уже видел, какой она «Ангелочек», и уже с точностью в сотню процентов помнил её, раз так резко улыбнулся:       — Ангел, значит?       — Дикий, — пожала плечами. Главное, чтобы их ложь не потерпела крах, — это была единственная мысленная молитва девушки. Это единственное, что она повторяла, прокручивала в голове, как плёнку.       — Как тебя зовут? — улыбка Майкла спала, и он полностью сконцентрировался на ней, уже с абсолютно обычным лицом, не с искажённой улыбкой, но и не чрезмерно серьёзным.       — Арли. Арли Сойдере.       Класс!       Просто класс!       Теперь он может через свои связи разузнать всё, связанное с её именем, узнать, что она пролежала в больнице, прочитать о деле того самого дня в полиции. Она уверена: документы остались. В итоге посчитает её психом и, учитывая её отношение к нему, возможной угрозой, с которой он будет жить недалеко, и той, кто может иногда получать доступ в его дом с целью помочь убраться горничным, и всё — вышвырнет её с матерью. Считай, не вышло.       — Красивое имя.       И только в этот момент она наконец обратила внимание на его голос. Каким нежным он был, не громким, как у её пацанов с района, а совершенно обычным, таким мягким, может, даже глубоким. Сама свой голос она сравнила с голосом прокуренного пьяницы: грубым, неясным, хриплым. Но есть и то, что ей начало нравиться в собственном голосе — акцент постепенно пропал. Да, бывали слова, которые у неё западали, но в основном она начала говорить ровнее и быстрее, не прокручивая фразы в голове, вспоминая переводы, просто говорила, и это было её мини – победой в негласной войне с акцентом.       — Но разве тебе не нужно учиться? — ей казалось странным и подозрительным то, что он так с ней спокойно говорил, причём общался именно с ней, а не с другими двумя взрослыми рядом, которые старательно делали вид, будто их не игнорируют.       — Я закончила школу экстерном, — в любой удобный момент она бы его послала куда подальше, но сейчас на кону работа её матери, её жизнь, поэтому она обязана подстроиться под артиста.       — Впечатляет, — Майкл кивает, уголок его губ почти дёрнулся в полуулыбке, затем он наконец перевёл взгляд на её дядю. — Раз так, то, конечно, можете работать и жить здесь.       Арли похлопала глазками: для её ушей это звучало так, будто он разрешал им не просто жить в доме персонала, а просто жить, разрешал то, что не вправе ни запрещать, ни разрешать. Стоило бы прикусить язык, но это же Арли — она не умеет, даже когда ситуация критичная, даже когда опасная.       Дэн уже открыл рот, Сойдере заставила его захлопнуть одним предложением:       — А вы что, сами всех нанимаете?       — Нет, — он усмехнулся, покачав головой, видимо, наконец заметил в ней ту самую девчонку, что ударила его утром плечом, даже сделав очередное точно такое же, как пару лет назад, замечание.       — Значит, мы особенные? — она снова язвила.       «Ханна, ты немного попутала — это человек, и мы не на небесах».       — Прямо как я.       Чем больше он с ней говорил, тем больше вспоминал ту встречу в больнице, самую первую, где она, может, в силу возраста — в чём он сомневался — соизволила не бить его.       А сказал он специально: себя особенным не считал, зато увидел, как она немного нахмурила брови, как косо из – под ресниц взглянула на его шляпу. Но они на улице, замечание сейчас точно не прокатит. Ему казалось смешным то, как она его ненавидела, и это была чистая нелюбовь, а не гениальный план преданной фанатки, что притворяется «не такой, как все», чтобы заполучить внимание мировой звезды.       — Спасибо, — прошептала женщина, привлекая внимание Джексона, тем самым отрывая его от лицезрения её дочери.       — Не за что.       Он снова кивнул и уже хотел уйти, но на секунду задержался, снова взглянул на Сойдере, пробежался взглядом по её плечу — тому самому, которым она его и задела. Неосознанно сам потянул руку к своему плечу, тому, что потерпел её удар, будто хотел разгладить ту её ненависть, с которой она это сделала, но вовремя сдержался. И вместо этого улыбнулся и провёл рукой по тому её плечу, мимолетно ощутил её силу, несмотря на хрупкий и незаметный, но изнемождённый вид, который она тщательно скрывала и который у неё получался с огромным успехом. Просто легонько провёл ладонью вниз до локтя, не сжимая, не пытаясь сделать больно в ответ.       Просто.       Просто почти по – отечески.       — Крепкое плечо, — бросил словно невзначай и уже устремился к воротам, обходя её. Ветер незаметно приподнял её волосы, что откинулись назад из – за стихии, а она смотрела перед собой, в пустоту, и чувствовала, что хуже именно то, что он не сделал вид, будто не помнил её.       Не забыл.       Обратил на неё внимание.       Говорил с ней спокойно, по – человечески, как с ребёнком.       И всё это — самое страшное, что могло произойти.       Он запудрил ей мозги…       И она не понимает, какой подставы ждать от него.       — Что значит «плечо крепкое»? — Мерве нахмурилась, провожая взглядом двух его охранников.       — Я его ударила, — Арли сказала так, словно это обычное дело, словно то, что она делает каждый день.       — Ты его коснулась? — мать опешила, а её глаза распахнулись от шока.       И вот опять началось…

***

      Дочь с матерью разместились в одном доме. К счастью, их не подселили к другим. Скорее всего, об этом как раз позаботился Дэн, сказав, что Арли больна. А главная горничная — Сойдере ставила на то, что та тоже живёт отдельно — без вопросов поселила их отдельно. Домов было предостаточно. Это не были хоромы, как сам особняк Джексона, — маленький домик, но здесь было вполне уютно: гостиная и смежная комната. Единственное, что разделяло эти два помещения — это деревянная дверь.       Здесь две кровати, три, если считать раскладной диван в гостиной. Мать уже заснула на другой, той, что у окна. Они ещё не делили кровати: дочь просто свалилась без сил на ту, что была ближе к двери. А поделить они решили завтра, если вообще станут делить, а не плюхаться на первую попавшуюся по настроению. Также с завтрашнего дня и начнётся первый рабочий день Мерве. Подъём для матери ранний — шесть утра, хотя работа начиналась с семи. А её дочь держала строгий закон: «Мы должны быть готовы ко всему угодно за час, как минимум». Сама Сойдере всегда вставала в пять утра, вне зависимости от своего состояния, от обстоятельств и от выходных.       Арли не спала.       Её волосы, длиной чуть ниже локтя, разметались по всей постели уже по – хозяйски, пока она сама сложила ладони на груди. Локти расслабленно касались простыней, одеяло натянуто до груди, а её голова — настолько прямая, что она почти не моргая смотрит перед собой, на потолок. Её карие глаза словно так и хотели прожечь дыру там назло Майклу Джексону, но что – то подсказывало, что ему будет плевать.       А она всё помнила своё желание: насолить самому Майклу Джексону.       Но сейчас не вариант: их только приняли. Он так мило с ней поговорил, но она чуяла, что этот «лживый – ублюдок – сукин – сын – Майкл – мать – его – Джексон» просто разыгрывал миленькую показушную сцену. Ей даже хотелось начать вертеть головой в тот момент, произнести фразу по типу: «А где камеры? Или это практика для прессы?». Конечно, за это, она не сомневалась, их бы троих выставили за дверь. А в самом лучшем случае, который как раз и случился, дядя Дэн уехал по своей воле — в свой дом в Малибу или в Лос – Анджелесе. У него несколько домов. Как бы ей нравился этот вариант, но она и не отрицала того, что её грызёт что – то изнутри за то, что она так ухватилась за эту лапу, которая соизволила пойти на милость: поговорить с простыми смертными и позволить им работать, да ещё и в придачу жить на территории Неверленда, где их никто и не тронет. А этот Майкл – мать – его – Джексон даже не подозревает, что их рано или поздно должны попытаться тронуть.       Он поверил в эту лапшу, которой так любезно обвесил его уши Дэн.       Наивный мальчишка…       И в этот момент ей назло вспомнился ублюдок Чарли Кокс. Он точно уже очнулся. Оставалось лишь гадать, что именно он делал, что именно в мыслях у мужа – тирана, который умел притворяться хорошеньким.       Она вертела большие пальцы вокруг друг друга, пока остальные пальцы сцеплены в замок и лежали на груди. Стоило ей подумать о лживой натуре, как снова казалось, что её озарила вспышка, как что – то ударило в голову. И вот она резко разжала пальцы, схватилась за голову и корчилась — но не от боли, а от того, что так не хотела вспоминать, как чёртову вспышку…       — Нет, пожалуйста… — шёпот утонул в темноте комнаты, пока она всё вертела головой, отгоняя от себя неприятные воспоминания.       Она была готова: психиатр предупредила её, что могут быть такие яркие вспышки воспоминаний, особенно если приближается годовщина травмирующих событий. Но до неё было слишком далеко, поэтому из вариантов остаётся только одно: повтор одного и того же события.       В какой – то момент ей казалось, что и воздуха не хватает, что в помещении слишком душно, что она снова начинает задыхаться. Когда она начала жадно глотать воздух, лёгкие снова отдавались жгучим пламенем, что постепенно разгорался в ней. Как ей было трудно делать вдох. Хотелось перестать дышать из – за неимоверной боли, что обрушилась на неё с ног до головы. Когда она уже совершенно не могла и не хотела делать вдохи, из – за которых грудь всё поднималась, теряя привычный нормализованный ритм, скинула с себя одеяло в сторону и свесила ноги с кровати.       Ступни коснулись холодного пола. Казалось, само место начало мёрзнуть, тем самым намекая на то, что на территории Неверленда она явно лишняя. В пятках отдалась боль. Она еле переставляла раненую ногу, которая ещё в придачу и онемела, из – за чего она чувствовала покалывания и мурашки, которые распространялись вдоль той части коленей. Как это было неприятно. Теперь заставлять ногу переместиться было ещё тяжелее: такое ощущение, будто она кидала её вперёд, а не прихрамывала.       Она еле нашла свой платок, что давал ей дополнительное ощущение тепла, и накинула его на плечи. Тот был сложен треугольником. Придерживая за концы одной рукой, второй она открыла дверь и наконец вышла на свежий воздух, делая глубокий вдох. Воздух был чуть холоднее, чем утром и днём: земной шар, Санта – Барбара постепенно остывала, но не до той степени, когда зимой можно выдохнуть колечко пара, как сигаретный дым. Этот вдох неглубокий, сделан, когда она откинулась на запертую за собой дверь. Сойдере старалась быть тихой, чтобы не разбудить маму.       Со временем адреналин в крови приутих, и его место заняла боль. Где – то саднило, нога покалывала, в животе словно тугой узел, а шрам будто растягивали. Было больно и до чёртиков обидно.       Она медленно шла вокруг. Охрана не обращала на неё внимания. Девушка решила подойти ближе к охранникам, завязать с ними непринуждённую беседу. Может, получится проникнуть в их зону отдалённой дружбы: в будущем любые связи не будут лишними. Но её планы рухнули в один миг, когда во двор заехала машина, в которой, судя по всему, привезли Джексона. Сойдере пыталась держаться ближе к растениям, к зелёным кустам, словно так он её не заметит. Но он заметил и, видимо, назло.       — Не спится? — он не стал ей улыбаться. Она и так видела его усталый вид, а с ней лишняя улыбочка карается тяжёлыми косыми взглядами и возможным ударом в плечо.       — Кошмары снятся, — она привычно легкомысленно пожала плечами, возвращая свою язвительную натуру.       — Да? И что же? — он выгнул бровь, будто и не верил ей.       — Вернее, кто.       — Кто?       — Ты.       — Я? — Майкл усмехнулся. — И что же я там делал? Надеюсь, не шумел?       — Нет, всего лишь устроил мне мини – концерт, с которого я сбежала в реальный мир. Но опять ты передо мной. Видимо, я сплю. — И лучше бы спала, лучше бы это был просто затянувшийся кошмар, а через пару минут её разбудит рёв Чарли, и всё будет как прежде.       Без Неверленда.       Без Майкла Джексона.       Только она и её вечная меланхолия.       Как обычно.       — Все фанаты, когда видят меня, говорят именно так, — это был его ироничный ответ.       — Если ты не заметил, я не твоя фанатка, — Арли покачала головой, словно говорила ему очнуться, перестать врать, снять свою лживую маску и вышвырнуть её с мамой за то, что она ещё сегодняшним утром ударила его.       — Я заметил, что ты не похожа на мою фанатку, — он отвёл взгляд в сторону, вдохнул и выдохнул. По привычке переминаясь с пятки на носок и обратно. Порой такое бывало от скуки или от неловкости момента, когда хотелось бы что – то сделать, а кто – то считал, что это по – детски. — Обычно все сразу просят автограф. Есть некоторые девушки, которые бросаются обнимать. Все тянутся ко мне. И когда ты, наоборот, пыталась меня ударить — это что – то новое. Хотя мне больше понравилось, когда ты не сразу била, а сначала делала замечания насчёт шляпы.       Значит, он помнил её.       Помнил то, как она с порога крикнула, что в помещении шляпы снимают. И Сойдере сомневалась, что он это забудет. Ведь Джексон прав: все сходят с ума по Майклу Джексону, а она — нет. И это, может, странно для него.       А она просто ненавидела его.       Полностью.       Всего и без остатка.       А если когда – нибудь её спросят почему, то она найдёт сотню причин. Но главной из них станет то, что он лживый, то, что он прячется под маской.       Все так делают.       Все звёзды прячут истинные лица под маской.       Арли не была уверена в том, что он так нейтрально отнёсся к её резкому приезду на ранчо и просьбе работать, а значит, жить здесь. Майкл тогда сохранил ничего не выражающее лицо, словно и не удивлён вовсе, а даже ждал. Но на маске была небольшая трещинка. А может, она просто не разглядела его шока, потому что ей некогда было заострять на этом внимание. Точно знала, что хоть немного, но он был удивлён, просто хорошо сдерживал эмоции. И стоило признать: Майкл Джексон обладал сдержанностью.       — А я смотрю, у вас, мистер Джексон, завышенная самооценка, раз вы так ошибочно предполагаете о всемирной любви к себе, — она скрестила руки на груди, почувствовала, как задела порезы.       — Нет – нет, что ты… — он коротко пустил смешок, покачав головой, приподнимая и на секунду глянув на тёмное небо без единого мерцания звёзд: просто чистый простор, светящая луна и облака, что заслоняли этот свет. — Просто это как – то по – другому. Необычно, но мне нравится, что ты не восхищаешься мной, как все. Но я не могу понять…       Он помолчал, будто подбирал слова. Снова опустил взгляд под ноги, а затем медленно, почти робко взглянул на неё, в глаза, как всегда делает она. Её твёрдость создавала настоящий контраст с его почти мальчишеской робкостью. Он не стремился сразу же найти её тёмные зрачки, просто медленно поднимал глаза всё выше, не заостряя внимание на её теле.       — Ты не восхищаешься, ты недолюбливаешь, ты не фанатка. Кто же ты? — Майкл смотрел так, словно и искал ответы в одном взгляде её холодных глаз.       — Я антифанатка.       И в этом вся она.       В этой пучине ненавести и призрения.       Тогда воздух пропитался тяжёлой паузой, неудобной для него и приносящей огромное удовольствие ей, что наблюдала за его растерянностью.       — Знаешь… Может, это и хорошо, — Джексон пожал плечами. — Редко кто видит во мне не звезду. От твоего существования даже стало легче дышать.       — Ага, смотри не задохнись, — и она ни единому его слову не поверила.       Майкл снова усмехнулся.       В этот момент стало ясно:       Будет весело...