Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

«Братья могут простить друг другу обиду. Короли - значительно реже.»

- Из «Размышлений о власти» архимейстера Вагона.

Решение, созревшее в сердце наследницы, еще не становилось решением короля. Между желанием Рейниры и браком с Деймоном лежала та область, которую придворные люди обычно называют благоразумием, когда не желают произносить слово «страх». В этой области заседают советы, составляются записки, откладываются ответы, выбираются выражения и делается вид, будто само промедление является разновидностью мудрости. Иногда так и бывает. Но не всегда. Вопрос о браке Рейниры и Деймона уже невозможно было считать одним лишь слухом. Смерть леди Реи Ройс перестала быть новостью, но не перестала быть обстоятельством. Это различие стоит помнить. Новости исчезают быстро. Обстоятельства остаются и с годами лишь меняют одежду. Для одних Деймон сделался свободным человеком. Для других - человеком, освободившимся слишком вовремя. Третьи предпочитали вовсе не обсуждать этот вопрос, поскольку всякое обсуждение неизбежно приводило к Долине, Рунному Камню, Ройсам и тем подозрениям, которые никто не мог доказать, но многие охотно хранили в памяти. Король Визерис понимал все это лучше, чем позднейшие певцы были готовы признать. Он не был слеп. Он видел привязанность дочери к брату. Видел, как менялся тон придворных разговоров после смерти Реи. Видел, что каждый новый список возможных женихов для Рейниры возвращался к нему с тем же невысказанным вопросом: что делать с человеком, которого наследница, по-видимому, уже выбрала сама? Но видеть не значит решиться. Государь, не связанный сердцем, мог бы поступить проще: запретить, приказать, сослать, выдать замуж, закрыть глаза на слезы и назвать это заботой о королевстве. Визерис не был создан из столь удобного материала. Он хотел сохранить всех. История редко вознаграждает подобные желания. Из записей великого мейстера Меллоса «Его Величество вновь велел представить мнения совета о браке принцессы. Ни одно решение принято не было. Лорд Бисбери говорил о спокойствии государства, сир Отто — о достоинстве престола, лорд Корлис — о древности крови. Принцесса не присутствовала. Принц Деймон, по распоряжению короля, также не был приглашен». Запись эта ценна не тем, что сообщает, а тем, чего не сообщает. Совет говорил о браке Рейниры без Рейниры. О возможном месте Деймона рядом с наследницей - без Деймона. Это было совершенно в духе государственных учреждений, привыкших рассматривать людей как фигуры на доске, пока сами фигуры не переворачивают доску на стол. Сир Отто пытался воспользоваться последними днями неопределенности. Прямой запрет брака был опасен: он мог превратить Деймона из неудобного принца в оскорбленного принца, а Рейниру - из упрямой наследницы в открытую противницу решения отца. Поэтому десница действовал осторожнее. Он не столько требовал запрета, сколько настаивал на необходимости иного брака - быстрого, полезного, бесспорного и, что особенно важно, заключенного прежде, чем слухи станут сильнее королевской воли. Из письма сира Отто Хайтауэра королю Визерису «Ваше Величество лучше всякого знаете, что промедление в вопросе брака наследницы уже само становится решением. Если принцесса не будет обручена по воле короны, двор сочтет, что корона уступила ее воле. В таком деле отсутствие приказа слышится громче приказа». В этих словах имелась доля истины. Это, пожалуй, самое неприятное в сире Отто. Его доводы часто были слишком разумны, чтобы их можно было отбросить с чистой совестью, и слишком выгодны ему самому, чтобы им можно было доверять без раздражения. Вопрос был не в том, лгал ли он. Вопрос был в том, какую часть правды он выбирал. Для Отто брак Рейниры и Деймона означал поражение сразу в нескольких спорах. Он усиливал валирийскую линию дома Таргариенов. Он возвращал Деймона в центр власти не как брата короля, которого можно отослать на Ступени, а как возможного супруга будущей королевы. Наконец, он показывал, что наследница способна не только слушать совет, но и заставлять совет обсуждать ее собственную волю как государственное обстоятельство. Для десницы это было опаснее любви. С любовью еще можно бороться. Ее можно назвать юношеским увлечением, неприличной привязанностью, угрозой репутации, временной слабостью. С волей наследницы, однажды признанной частью власти, бороться значительно труднее. Лорд Корлис Веларион, напротив, видел в происходящем не угрозу, а возможность. Это, разумеется, не означало бескорыстия. Корлис вообще редко делал что-либо без расчета, что, впрочем, не мешало ему временами быть правым. Для него союз Рейниры и Деймона означал укрепление той стороны дома Таргариенов, которую многие в Вестеросе предпочитали почитать на расстоянии: древней крови, драконов, высокого валирийского, памяти о Фригольде и обычаев, плохо помещавшихся в приличные формулы септонов и советников. Из письма лорда Корлиса Велариона принцессе Рейнис «Старомест желает видеть дракона на цепи, достаточно длинной, чтобы он казался свободным, и достаточно короткой, чтобы не обжечь руки тем, кто эту цепь держит. Деймон неудобен им не потому, что он опасен. Опасен он, разумеется, тоже. Но прежде всего он напоминает им, что Таргариены пришли в Вестерос не из Староместа». Письмо Корлиса, как обычно, лишено излишней скромности. Но в нем трудно не заметить главного. Спор о браке Рейниры становился спором о том, сколько Валирии дозволено оставаться в доме Таргариенов. Для многих лордов само слово «Валирия» все еще означало не надежду, а древнюю катастрофу, чужие обычаи, кровосмесительные браки, драконье пламя и ту неприятную мысль, что власть Таргариенов имеет корни глубже, чем все клятвы, принесенные после Завоевания. Неудивительно, что совет тревожился. Удивительно скорее то, что кто-то ожидал от него спокойствия. Визерис, однако, не хотел превращать спор в открытую битву между Отто и Корлисом. В этом проявилась одна из самых характерных черт его правления. Он часто стремился не столько решить противоречие, сколько не позволить ему немедленно разрушить комнату, в которой сидели противники. Иногда это было мудростью. Иногда - отсрочкой беды. Деймон, насколько позволяют судить источники, не стал осторожнее. Он вел себя как обычно, что для людей с его нравом уже само по себе представляло угрозу общественному покою. Он не давал двору прямого обвинения, но щедро снабжал его тем, что опаснее обвинений: полуобъяснимыми жестами. Их с Рейнирой снова и снова заставали в положениях, где ничего бесчестного еще не произошло, но всякий присутствующий понимал, что приличие держится лишь на привычке вовремя отводить взгляд Одно из самых выразительных свидетельств этого рода относится как раз ко времени очередных смотрин. Имя жениха в поздней копии письма повреждено; сохранились лишь указание на западный дом, принесенные им соколы и весьма неудачная попытка прочесть перед Рейнирой стихи. Последнее, впрочем, делает юношу почти симпатичным: немногие люди так беззащитны перед историей, как женихи с заранее выученными стихами. Из письма леди Элейн Редвин сестре «Сегодня принцессе вновь представляли жениха. Юноша был хорош собой, держался учтиво и, кажется, заранее решил, что спокойствие есть кратчайший путь к сердцу женщины. Бедный мальчик. Рейнира слушала его терпеливо. Даже мило. Но всякий раз, когда принц Деймон, стоявший у окна, произносил что-то вполголоса, она оживала прежде, чем успевала вспомнить, что должна смотреть на жениха. В какой-то миг у нее с плеча соскользнула прядь волос или край тонкой ленты. Принц Деймон поправил ее — быстро, почти лениво, как человек, делающий привычную вещь. Принцесса даже не повернула головы. Только ответила ему на валирийском. Жених в это время продолжал говорить о соколиной охоте. Я не знаю, что было хуже: их близость или то, как мало им, кажется, мешало присутствие всех остальных». Эта запись, пожалуй, лучше многих объясняет, почему смотрины Рейниры вскоре стали казаться двору не столько брачным делом, сколько дурно поставленной пьесой. Женихи приезжали, кланялись, говорили о родословных, землях, охоте, верности и прочих вещах, без которых знатный брак редко обходится. Рейнира выслушивала их. Деймон не мешал открыто. Ничего бесчестного не происходило. Но сама расстановка сил была очевидна. Женихи пытались войти в ее будущее. Деймон уже вел себя так, будто давно занимает в нем место. И, что было куда хуже для приличий, Рейнира слишком часто позволяла миру выглядеть именно так. Прямых писем Деймона к Визерису по этому вопросу не сохранилось. Возможно, их никогда не существовало. Братья, судя по всему, говорили лично. Сохранилась лишь краткая запись сира Харрольда Вестерлинга, сделанная много позднее и потому требующая обычной осторожности. Из воспоминаний сира Харрольда Вестерлинга «Король спросил принца, понимает ли тот, что всякое его слово рядом с принцессой теперь будет услышано как притязание. Принц ответил, что при дворе и молчание его давно считают тем же самым. Его Величество, помнится мне, устал от этого ответа прежде, чем тот был произнесен до конца». Не поручусь за точность слов. Но усталость Визериса передана, полагаю, безупречно. Но важно другое: Деймон, по-видимому, не обещал стать мягким, удобным или послушным. Это было бы не только неправдой, но и, пожалуй, оскорбило бы всех присутствующих своей неправдоподобностью. Он предлагал королю не измененного человека, а человека, чья преданность Рейнире уже была доказана годами. Для Визериса это могло быть утешением. Или дополнительным поводом для тревоги. Преданность Деймона редко бывала тихой. Что думала сама Рейнира, установить труднее и одновременно легче. Труднее - потому что прямые свидетельства почти отсутствуют. Легче - потому что все последующие события показывают направление ее воли с достаточной ясностью. Она хотела этого брака. Но к этому времени, как мне кажется, желание уже перестало быть только любовью. Рейнира понимала: супруг, выбранный великими домами, почти неизбежно станет не только мужем, но и посредником между ней и властью. Он будет объяснять ее совету, совет - ей, королевство - ее постели, а ее собственные решения - тем, кто сочтет женщину на престоле слишком опасной без мужского толкователя рядом. Деймон посредником быть не собирался. В этом заключалась и его ценность, и его опасность. И все же ни король, ни совет, ни сама Рейнира с Деймоном еще не дошли до решения, которое можно было бы назвать принятым. Сохранившиеся протоколы этого времени повторяют одно и то же слово в разных формах: отложить, рассмотреть, обсудить позднее, представить новые мнения, не принимать поспешных мер. Для канцелярии это выглядело порядком. Для живых людей - клеткой, построенной из вежливых выражений. Из протокола заседания Малого совета «Вопрос о браке принцессы Рейниры вновь отложен до особого распоряжения Его Величества. Сир Отто Хайтауэр просил ускорить рассмотрение иных брачных предложений. Лорд Корлис Веларион выразил сомнение в пользе поспешности. Король велел прекратить обсуждение до следующего заседания». Вот так государственные бумаги умеют прятать опасность. Никто не был побежден. Никто не получил согласия. Никто не произнес окончательного запрета. Внешне король сохранил мир между советниками, братом и дочерью. На деле же он оставил открытой дверь, возле которой уже слишком долго стояли двое упрямых людей. Позднейшие авторы нередко осуждали Визериса за это промедление. Я не стану делать вид, будто их упреки вовсе лишены основания. Но и простым оно не было. Отказав Деймону, король мог потерять брата и ожесточить дочь. Согласившись, он рисковал дать двору именно то, чего тот боялся: союз двух самых ярких и наименее удобных драконов своего поколения. В подобных обстоятельствах медлительность кажется слабостью лишь тем, кому не приходится выбирать. Но история редко терпелива к людям, которым трудно причинять боль. К концу этих недель при дворе установилось странное равновесие. Все понимали, о каком браке идет речь. Никто не знал, будет ли он разрешен. Советники продолжали обсуждать возможных женихов. Слуги продолжали пересказывать слухи. Отто продолжал писать осторожные письма. Корлис продолжал считать чужое благоразумие слишком похожим на страх. Визерис продолжал надеяться, что еще один день ничего не изменит. Рейнира и Деймон, судя по всему, уже не разделяли этой надежды. Именно в такие промежутки между решением и запретом люди чаще всего совершают поступки, которые потом долгие годы объясняют мейстеры, осуждают септоны и украшают певцы. Пока же в книгах Красного Замка сохранилась лишь неприметная запись дворцового распорядителя: в одну из следующих ночей наследница отказалась от ужина, сославшись на головную боль, а принц Деймон покинул свои покои до закрытия внутренних ворот. Писец не придал этому значения. Читатель, полагаю, уже понимает, что напрасно.