Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

Деймон, как мне представляется, устал ждать. Это не оправдание. Историк вообще должен с осторожностью относиться к усталости великих людей: слишком часто именно ею потом объясняют поступки, за которые расплачиваются другие. Но в данном случае усталость принца позволяет понять, почему следующий его шаг оказался одновременно безрассудным, неприличным и, как ни странно, важным для будущей Рейниры. Двор говорил о браке. Совет говорил о союзе. Отто говорил о благоразумии. Визерис говорил о долге. Все эти слова были не лишены смысла. Беда заключалась в том, что за ними постепенно исчезало само королевство. Рейнире предлагали править Вестеросом, но обсуждали ее так, словно она была частью приданого. Ей говорили о народе, но показывали в основном лордов. Ей говорили о долге, но этот долг почему-то неизменно начинался с ее покорности чужому решению. Деймон, со свойственным ему недостатком терпения, выбрал иной урок. Он вывел наследницу в город. Позднейшие хронисты нередко называли ту ночь началом великого скандала. Они не совсем ошибались. Для двора, жившего знаками, намеками и страхом перед чужим толкованием, сам факт ночного исчезновения наследницы из Красного Замка был уже достаточным поводом для тревоги. Даже если бы Рейнира и Деймон провели всю ночь за чтением житий септонов, что, признаюсь, кажется мне менее вероятным, чем падение луны в Черноводную, слухи всё равно нашли бы себе пищу. Но сводить эту ночь к скандалу — значит не понять ее смысла. Главным было не то, где именно находились принц и наследница. Не то, кто видел их в темных улицах. Не даже то, насколько безрассудным было вывести дочь короля из замка без должной охраны и разрешения. Главным было то, что Рейнира впервые увидела город, которым ей однажды предстояло править. Не с высоты Сиракс. Не из окна Красного Замка. Не в виде строк в отчетах о пошлинах, хлебе, преступлениях и городских расходах. А снизу. Человеческими глазами. О самом выходе из замка сохранилось несколько свидетельств, и все они, к счастью, сходятся в основном. Деймон воспользовался тайными ходами Красного Замка. Эти переходы были старше многих башен дворца и, по всей вероятности, предназначались для бегства к морю в случае осады. В юности принц исследовал их вопреки запретам старших, что никого, знакомого с его нравом, удивить не должно. Теперь же знание детских нарушений пригодилось ему для дела, которое взрослые люди тоже едва ли одобрили бы. В этом, пожалуй, весь Деймон. Даже его полезные навыки часто происходили из прежнего непослушания. Из поздней записи мейстера Освина о тайных ходах Красного Замка «Среди слуг долго сохранялось предание, будто принц Деймон знал подземные переходы лучше некоторых стражников, приставленных их охранять. Я не берусь судить, насколько это верно, однако несколько старых дверей действительно открывались изнутри без видимого ключа, что говорит либо о древнем устройстве замка, либо о весьма давней небрежности его смотрителей.» Когда тяжелая каменная дверь осталась позади, перед Рейнирой открылась Королевская Гавань, которую наследникам обычно не показывали. На пристанях разгружали корабли. Из распахнутых окон таверн доносились песни на языках, которых принцесса, вероятно, прежде не слышала так близко. В переулках спорили купцы. Где-то жарили рыбу. Где-то пахло смолой, дымом и свежим хлебом. Под перевернутыми лодками спали дети, слишком бедные, чтобы иметь собственную крышу над головой. Эта последняя деталь встречается в двух независимых свидетельствах. Потому я склонен ей верить. И потому не склонен ее украшать. Рейнира долго молчала. Позднейшие пересказы любят вкладывать ей в уста красивые слова о жалости, удивлении или внезапном просветлении. Я бы не спешил. Люди, впервые увидевшие привычный мир с неудобной стороны, чаще молчат не от величия чувств, а потому, что прежние слова внезапно оказываются негодными. Деймон, судя по всему, не торопил ее. В этом тоже была редкая для него мудрость. Иногда лучший урок состоит не в объяснении, а в том, чтобы заставить человека посмотреть достаточно долго. Из воспоминаний Беннера, рыбака с Речных ворот, записанных мейстером Освином спустя тридцать два года «Помню двоих сереброволосых. Тогда я принял их за брата и сестру из какого-нибудь богатого рода. Они говорили на чужом языке, которого я никогда прежде не слышал. Но запомнилось мне другое. Они смотрели не друг на друга, а на город — так, словно видели его впервые.» Свидетельство Беннера заслуживает осторожного доверия. Не потому, что память старого рыбака была безупречна. Напротив, за тридцать два года человек способен перепутать день, погоду, одежду, чужие слова и даже собственный возраст, если разговор затянется. Но подобные ошибки редко меняют главное. А главное здесь именно в том, что они смотрели на город. Не друг на друга. Для певцов это, должно быть, было бы разочарованием. Для историка — почти облегчением. Однако облегчение не должно превращаться в слепоту. Было бы ошибкой делать из той ночи только урок государственного зрения. Рейнира и Деймон смотрели на город, да; но они не были двумя мейстерами, вышедшими осматривать состояние мостовых и цену рыбы. Они были мужчиной и женщиной, уже слишком долго жившими среди взглядов, запретов и полуобъясненных жестов. Ночь, впервые избавившая их от двора, едва ли могла оставить между ними одну лишь государственную пользу. Именно поэтому рядом с рассказом Беннера следует поставить другое свидетельство — менее возвышенное, но, возможно, не менее честное. Оно принадлежит Марре, дочери торговки жареной рыбой у Речных ворот. Если Беннер запомнил двух сереброволосых, смотревших на город, Марра запомнила то, что город, в свою очередь, увидел в них. Из рассказа Марры, дочери торговки жареной рыбой у Речных ворот «Я видела их ближе к Рыбной площади, уже после полуночи. Серебряные волосы под капюшоном все равно видно, если фонарь рядом. Девушка шла быстро. Не пьяно, не испуганно — сердито. Мужчина догнал ее у лавки с канатами и поправил плащ у нее на плече. Руку сразу не убрал. Она что-то сказала ему резко, а он засмеялся, будто именно этого и ждал. Потом она сама взяла его за руку и потянула дальше». Эти два рассказа не противоречат друг другу. Скорее, они вместе возвращают ночи ее человеческую сложность. Рейнира могла впервые увидеть город — и все же не перестать видеть Деймона. Деймон мог вести ее к будущему королевству — и все же оставаться человеком, который слишком долго держит руку на ее плече. История, увы для любителей чистых смыслов, редко выбирает что-то одно. Деймон вел Рейниру по улицам без спешки. Иногда рассказывал историю какого-нибудь переулка, старой стены или гавани. Иногда здоровался с людьми, которые узнавали его, но предпочитали делать вид, будто перед ними обычный прохожий. Эта привычка горожан мне кажется особенно правдоподобной. Простые люди нередко лучше знатных понимают, когда следует ничего не замечать. Порой Рейнира и Деймон переходили на высокий валирийский. Не обязательно затем, чтобы скрыть разговор. Язык уже был объяснен читателю ранее, и нет нужды снова превращать его в сноску. Достаточно сказать, что некоторые мысли, по-видимому, казались им неотделимыми от речи предков. В Королевской Гавани, среди рыбы, дыма, нищеты, портовых песен и дешевого вина, высокий валирийский звучал особенно странно. И потому особенно точно. Два потомка погибшей империи шли по столице королевства, которое одна из них должна была унаследовать, и говорили на языке земли, которой больше не существовало. Читатель, быть может, уже видит здесь противоречие. Я же вижу начало будущего. Ту ночь нередко описывали как первую свободную ночь наследницы. Это верно, но недостаточно. Свобода сама по себе, как показывает опыт, часто производит только шум. Важнее другое: Рейнира впервые увидела, что власть — не только трон, корона и право крови. Власть пахнет рыбой у причалов. Спит под перевернутой лодкой. Торгуется в темном переулке. Боится стражников. Пьет кислое вино в таверне. И все равно утром выходит работать, потому что королевские споры не освобождают людей от необходимости есть. Позднее, когда Рейнира уже будет принимать решения о городах, кораблях, банке, дорогах и переселении людей на земли, где прежние карты обещали только пепел, мне не раз придется вспоминать эту ночь. Не потому, что она объясняет все. История не любит таких удобных ключей. Но она показывает, откуда в будущей королеве взялась одна важная черта: способность видеть в государстве не только дома и титулы, но и тех, кто обычно не попадает в родословные. Лишь под утро они остановились над портом. Черноводная была спокойна. Такое, как уверяют моряки, иногда случается даже с реками, которым приходится терпеть Королевскую Гавань на своих берегах. Согласно большинству источников, именно там между ними состоялся короткий разговор о власти. Прямой диалог позднейшие авторы передают с разной степенью украшательства, поэтому я ограничусь сутью. Деймон сказал Рейнире, что однажды весь этот город будет принадлежать ей. Рейнира возразила. Не в том смысле, что отрицала свое право на престол. Напротив. Она, кажется, впервые услышала в этом праве не обещание обладания, а тяжесть обязанности. Город не должен был принадлежать ей как драгоценный кубок, замок или лента, подаренная на турнире. Он должен был быть ей вверен. Эта разница может показаться тонкой. Для будущей королевы она была решающей. В более поздних письмах Рейниры часто встречается слово «обязанность». Не всегда в красивых местах. Иногда рядом с ним стоят жалобы на нехватку денег, раздражение против лордов, усталость от совета и весьма резкие замечания о людях, которые требуют от короны справедливости, но не желают платить налоги. Это тоже Рейнира. Не святая из песен. Не безупречная мать народа. Живая правительница, иногда раздраженная, иногда упрямая, иногда слишком уверенная в собственной правоте. И все же слово остается. Обязанность. Мне трудно не видеть в этом отзвук той ночи. Для Деймона прогулка, вероятно, была попыткой вырвать Рейниру из клети придворных расчетов. Возможно, он хотел показать ей, что мир шире брачных предложений, советов Отто и мягких отцовских увещеваний. Возможно, просто не вынес еще одного вечера, где наследницу обсуждали как вопрос, который должны решить мужчины за столом. Но, как часто бывало с Деймоном, верная мысль была исполнена опасным способом. Он не попросил разрешения. Не подумал о том, как будет выглядеть исчезновение наследницы. Или подумал — и счел это менее важным. Оба варианта не делают ему чести. Деймон любил Рейниру. Свидетельства того времени позволяют говорить об этом без особой осторожности. Но любовь не всегда делает человека бережным. Иногда она лишь убеждает его, что он имеет право нарушать правила ради того, кого любит. В этом была одна из главных трещин принца: он умел отдавать себя целиком, но слишком часто забывал, что другой человек может пострадать от его решительности не меньше, чем от чужой враждебности. Но прогулка не закончилась у порта.

***

Именно здесь многие позднейшие защитники Рейниры становятся особенно осторожны, а ее враги — особенно словоохотливы. Первые слишком быстро переходят к разговору о городе, долге и будущем правлении. Вторые с заметным удовольствием задерживаются на месте, куда Деймон и Рейнира, если доверять наиболее надежному свидетельству, все-таки вошли до рассвета. Дом удовольствий у Рыбной площади. Я не стану притворяться, будто эта подробность не имеет значения. И не стану делать вид, будто она объясняет всю ночь. Обе ошибки одинаково удобны и одинаково дурны для истории. Рыбная площадь была одним из тех мест Королевской Гавани, где торговля, море, бедность и человеческие желания существовали слишком тесно, чтобы их можно было разделить приличными словами. Там находились склады, таверны, постоялые дворы и дома, в которые знатные люди обычно заходили под чужими именами, а бедные — без всяких имен. Для наследницы Железного трона подобное место было неприличным. Для осведомителя десницы — бесценным. Из донесения осведомителя десницы, сохранившегося в архиве Староместа «…принц Деймон Таргариен покинул Красный Замок вместе с принцессой Рейнирой. После продолжительной прогулки по городу они вошли в дом удовольствий у Рыбной площади и покинули его перед самым рассветом…» Впрочем, краткость донесения не означает, что иных подробностей не было. В бумагах десницы сохранился еще один обрывок — не столь удобный для обвинения, зато куда более неприятный для всякой защиты. Из показаний служки при доме у Рыбной «Они вошли через боковую дверь. Принца Деймона я узнал сразу. Девушка была в капюшоне. У лестницы он сказал ей что-то на чужом языке и улыбнулся. Она шагнула ближе и положила ладонь ему на рот. Он взял ее руку, поцеловал костяшки пальцев и после этого бросил хозяйке серебро. Комнату им дали наверху». Это донесение поразительно своей краткостью. Показания служки — своей неблагопристойной честностью. В первом Рейнира и Деймон просто входят в дом удовольствий. Во втором между дверью и лестницей появляется то, что официальные бумаги обычно теряют первым: живой жест, ответный жест и плата за уединение. В нем нет ни рыбака Беннера, ни ночной гавани, ни разговора о городе, ни того взгляда, которым Рейнира, возможно, впервые увидела будущих подданных не как строку в отчете. Нет там и Деймона-наставника, каким его позднее охотно вспоминали сторонники королевы. Есть только лестница, ладонь на губах, поцелованные костяшки и серебро, брошенное за комнату. Сир Отто получил не историю ночи. Он получил то, что искал: не правду целиком, а ее наиболее пригодную для удара часть. История редко бывает так любезна к своим участникам; к их врагам она, как видим, бывает куда щедрее. Что именно произошло внутри дома удовольствий, мы не знаем. И здесь мне приходится остановиться, как бы ни раздражало это позднейших пересказчиков, питающихся определенностью там, где источники оставили лишь лестницу и закрытую дверь. Донесение осведомителя говорит о месте и времени. Показания служки добавляют к этому жесты, слишком живые, чтобы их удобно было превратить в простое недоразумение. Но ни один из этих документов не сообщает нам, что произошло за дверью комнаты наверху. Позднейшие рассказы, разумеется, не знали такой сдержанности. Одни утверждали, что Деймон привел Рейниру туда намеренно, желая сделать ее брак с другим человеком невозможным. Другие полагали, что принц лишь хотел показать ей город во всей его правде, включая ту его часть, о которой благочестивые люди говорят тише, но посещают не реже. Третьи, как обычно, видели в случившемся только страсть и тем избавляли себя от необходимости думать. Мне остается признать более неприятное: все эти объяснения могут содержать часть правды. Деймон мог одновременно учить, желать, рисковать и рассчитывать. Люди вообще редко бывают последовательны настолько, чтобы облегчить работу историка. В этом, к несчастью, они похожи на документы: и те и другие оставляют нам не цельный смысл, а осколки. Для Рейниры та ночь действительно стала уроком города. Но было бы уже нечестно утверждать, будто этим уроком она исчерпывалась. Она видела Королевскую Гавань снизу: пристани, лавки, нищету, дым, рыбные ряды, людей, которым предстояло однажды жить под ее властью. И вместе с тем она вошла в дом удовольствий с мужчиной, к которому двор и без того давно приглядывался слишком внимательно. Одно не отменяет другого. Напротив, именно соседство этих двух истин и делает ту ночь столь неудобной для всякого аккуратного рассказа. После возвращения в Красный Замок наследница уже не могла слушать разговоры о браке прежним образом. Она знала, что за стенами замка есть город, и этот город не был украшением ее будущей короны. Он был ее долгом. Но теперь она знала и другое: ее собственная жизнь может быть сведена чужими руками не просто к одной строке донесения, а к нескольким подробностям, от которых уже невозможно отмахнуться. Прогулка продолжалась несколько часов. Урок города занял всю ночь. Свидетельство служки — четыре коротких движения: дверь, ладонь, поцелованные костяшки, серебро за комнату. Победило, разумеется, последнее. Так часто бывает с документами, читатель. Они не всегда лгут. Иногда они делают нечто более опасное: говорят правду, но ровно в том объеме, в каком она способна ранить. Отто с радостью — вежливые люди назвали бы это служебным рвением — донес королю о случившемся. Для него это было не просто свидетельство неприличия. Это было доказательство того, что Деймон опасен, Рейнира неблагоразумна, а разговор о ее браке нельзя больше откладывать. В этом месте особенно трудно быть справедливым. Отто использовал случившееся против Рейниры. Но случившееся дал ему в руки Деймон. И, будем честны, не только Деймон. Рейнира не была вещью, унесенной ночью из замка. Не была овцой, сбившейся с дороги. Не была святой девицей из песен, которую один лишь чужой порок привел к Рыбной площади. Источники показывают нам более неприятную картину: она шла рядом, спорила, смотрела, выбирала и в какой-то миг перестала быть только ученицей в этом опасном уроке. Это не снимает вины с Деймона. Напротив, делает ее тяжелее. Он был старше, опытнее, свободнее в своем дурном имени и, что важнее всего, лучше понимал, как двор обращается с женской репутацией. Мужчине подобная история могла добавить дурной славы. Женщине-наследнице она могла стоить будущего. Деймон не мог этого не понимать. Если же не понимал, то это не оправдание, а лишь иная форма вины. Именно поэтому та ночь заслуживает называться злополучной. Не потому, что в ней не было важного урока, доверия, желания или будущей королевской зрелости. Все это, вероятно, было. А потому, что все это оказалось связано в один узел с поступком, который дал ее врагам оружие, а ее защитникам — трудную работу на многие годы вперед. После той ночи Рейнира стала менее удобной для совета, для женихов и для отца. Но вместе с тем она стала и более уязвимой. Теперь всякий разговор о ее выборе происходил под тенью вопроса, который приличные люди не задавали прямо, но охотно позволяли другим подразумевать. Что именно случилось за дверью комнаты у Рыбной площади? Историк не знает. Двору, как это часто бывает, хватило куда меньшего.