Глава 1. Потомки Валирии. Часть VI. За закрытыми дверями
3 июля 2026 г., 23:26
Утро после той ночи началось не с крика.
Это важно.
Позднейшие пересказы слишком любят шум: хлопающие двери, рыцарей, бегущих по галереям, королевский гнев, придворных дам в обмороке и прочие украшения, без которых, по мнению плохих рассказчиков, история будто бы перестает быть историей. Документы говорят о другом.
Сначала было донесение.
Несколько строк. Ни больше, ни меньше. Осведомитель сира Отто не сочинил целой повести, не передал разговоров, не пытался объяснить, что именно видели или не видели свидетели у Рыбной площади. Он сообщил то, что счел главным: принц и наследница покинули замок, долго были в городе, вошли в дом удовольствий и вернулись перед рассветом.
Иногда государственный кризис начинается именно так. Не с меча.
С краткой записи, написанной человеком, которому заплатили за умение смотреть туда, куда знатные люди предпочитают не заглядывать.
Сир Отто, по-видимому, не стал медлить. В этом он был последователен. Если уж судьба вручила ему оружие против Деймона, десница едва ли мог счесть благочестивым долгом оставить его на столе. Читатель, быть может, назовет это коварством. Сам сир Отто, не сомневаюсь, назвал бы это служением короне. Люди его склада редко лгут себе грубо. Они просто слишком охотно выбирают те обязанности, которые совпадают с их страхами.
Как именно он сообщил Визерису о случившемся, мы не знаем.
Сохранившиеся свидетельства расходятся. Одни утверждают, будто десница явился к королю на рассвете. Другие помещают разговор позднее, уже после того как первые слухи начали ползти по служебным коридорам. Третьи уверяют, что Отто сперва проверил донесение через городскую стражу. Последнее звучит благоразумно и потому, возможно, было придумано позднее для украшения его осмотрительности.
Достоверно другое: к вечеру король пожелал говорить с братом без свидетелей.
Не в тронном зале. Не на заседании Малого совета. В Малой башне.
Выбор места сам по себе говорит многое. Малая башня предназначалась для частных аудиенций, которые государь не желал превращать в государственный спектакль. Там не было лордов, ожидающих удобного выражения лица. Не было писцов, готовых превратить живой разговор в безопасный протокол. Не было сира Отто, что, полагаю, следует особенно отметить.
Были только два брата. И все, что накопилось между ними за многие годы.
Визерис и Деймон любили друг друга. Это утверждение может показаться странным тому, кто привык читать их историю как череду ссор, изгнаний, возвращений и новых ссор. Но любовь в доме Таргариенов, как показывает опыт, редко обладала мирным нравом. Она могла жить рядом с ревностью, обидой, страхом и желанием ударить именно туда, где больнее всего. Семья, читатель, не становится менее семьей оттого, что ее члены умеют ранить друг друга точнее врагов.
О содержании разговора сохранилось несколько противоречивых свидетельств. Это неудивительно: никто из надежных свидетелей не присутствовал внутри комнаты. Все, чем мы располагаем, — поздние пересказы, обрывки придворных воспоминаний и заметки людей, слышавших лишь отдельные слова за дверью.
Наиболее ценным источником остается запись королевского писца Гарольда.
Из записок королевского писца Гарольда, хранившихся в библиотеке Красного Замка
«Я не слышал всего разговора, однако несколько раз голоса становились столь громкими, что отдельные слова были различимы даже за дверью. Его Величество обвинял принца в бесчестии, тогда как тот неизменно отвергал подобное обвинение.»
Запись коротка. И, как это часто бывает, именно потому мучительна.
Она не дает нам подробностей. Не сообщает, стоял ли Деймон, сидел ли Визерис, кричали ли они сразу или сперва долго молчали. Но она сохраняет главное: король говорил как отец, а принц отвечал как человек, не признающий за собой той вины, которую ему приписывали.
Здесь следует быть осторожным.
Деймон отвергал обвинение в бесчестии. Это не значит, что его поступок был безупречен. Историк не обязан выбирать между двумя удобными крайностями: либо принц был невинен, как септонская свеча, либо злонамеренно губил наследницу ради брака. Документы, к сожалению для любителей простоты, позволяют увидеть нечто более неприятное.
Деймон мог не желать унизить Рейниру. И все же поставил ее под удар.
Он мог искренне считать, что показывает ей город, свободу и правду, скрытую от наследницы стенами Красного Замка. И все же провел ее туда, где один осведомитель мог превратить эту правду в грязь.
Он мог любить ее. И все же именно его решительность дала Отто оружие.
Такие сочетания редко нравятся потомкам. Они предпочитают чистых виновных и чистых жертв. Прошлое, увы, часто грубее.
Судя по большинству свидетельств, спор шел уже не о самой прогулке, а о ее последствиях. Визерис был убежден, что честь наследницы оказалась под угрозой. Деймон же настаивал, что главным источником скандала стали люди десницы, следившие за каждым их шагом.
В этом споре оба говорили часть правды. Король видел опасность для дочери. И был прав.
Принц видел опасность в том, что за дочерью короля наблюдали как за подозреваемой. И тоже был прав.
Именно такие разговоры труднее всего заканчиваются миром: в них никто не лжет полностью.
По словам нескольких поздних авторов, имя сира Отто в тот вечер прозвучало особенно резко. Я не стану воспроизводить все выражения, которые приписывают Деймону. Часть из них слишком удобна для врагов десницы, часть — слишком сочна для правды, а некоторые, признаюсь, просто не украшают ни принца, ни переписчиков. Однако общий смысл источников ясен: Деймон обвинял Отто не только в доносе, но и в самом существовании сети людей, наблюдавших за королевской семьей.
Это обстоятельство окажется важным позднее.
В тот вечер оно, вероятно, лишь усилило гнев Визериса.
Король мог терпеть многое: грубость брата, его честолюбие, его резкие слова, даже его способность превращать любое возвращение ко двору в новый повод для слухов. Но мысль о том, что Рейнира стала предметом наблюдения, а затем и донесения, должно быть, ударила по нему иначе. Не как по государю. Как по отцу, слишком поздно понявшему, что рядом с его дочерью находились не только слуги, фрейлины и гвардейцы, но и чужие глаза.
Некоторые историки полагают, что именно в тот вечер Визерис впервые по-настоящему усомнился в своем деснице.
Доказать это невозможно. Но дальнейшие события заставляют отнестись к такому предположению с вниманием.
О дальнейшем источники говорят почти единодушно. Рано или поздно разговор свелся к вопросу, которого Визерис, вероятно, уже не мог избежать: чего добивался Деймон?
Большинство хронистов передает ответ принца одним словом.
Из позднего списка «Хроники дома Таргариенов» септона Бернарда
«На вопрос короля, чего он желал добиться, принц ответил: «Ее».»
Одно слово редко бывает достаточно для истории. Но иногда его хватает, чтобы испортить жизнь всем присутствующим.
Позднейшие авторы толковали это признание по-разному. Одни видели в нем страсть. Другие — собственническую дерзость. Третьи — редкий миг честности от человека, который обычно предпочитал отвечать ударом, насмешкой или молчанием. Мне представляется, что все три толкования не исключают друг друга.
Слово «ее» могло значить многое.
Девушку, которую он любил.
Наследницу, рядом с которой видел свое место.
Будущую королеву, перед которой уже давно внутренне склонился, хотя едва ли признался бы в этом кому-либо за пределами Малой башни.
И, быть может, человека, которого не хотел отдавать тем, кто видел в ней землю, союз, наследство и удобное продолжение чужих расчетов.
Здесь Деймон особенно опасен для историка. Его легко оправдать красивыми словами. Столь же легко осудить. В действительности же перед нами человек, который одновременно говорил правду и делал это так, что правда звучала почти как вызов.
Далее почти все источники сходятся в одном: в конце беседы Деймон попросил у короля руки Рейниры.
Из «Хроники дома Таргариенов» септона Бернарда
«И сказал принц: «Если честь принцессы действительно опорочена, позволь мне восстановить ее. Отдай мне Рейниру в жены».»
Были ли произнесены именно эти слова, установить уже невозможно.
Сам септон Бернард писал значительно позднее, а его хроника известна нам в нескольких списках, не вполне совпадающих между собой. В одном варианте принц говорит о чести Рейниры. В другом — о своем праве защищать ее. В третьем вообще отсутствует слово «опорочена», что, признаться, делает текст менее театральным и потому, возможно, более близким к действительности.
Но сама просьба сомнений почти не вызывает.
Даже авторы, враждебные Деймону, не отрицали, что он просил Визериса о браке с Рейнирой. Они лишь спорили о том, было ли это доказательством любви, наглости или намерения извлечь пользу из скандала.
Как часто бывает, ответ зависит от того, кого автор заранее решил ненавидеть.
Визерис не дал согласия. Но, что не менее важно, он не произнес окончательного отказа.
По крайней мере, так следует из наиболее ранних пересказов. Король велел брату уйти, заявив, что должен подумать. Поздние хронисты иногда превращали эту фразу в суровый отказ, другие — почти в скрытое благословение. И то и другое кажется мне поспешным.
Визерису действительно нужно было подумать.
Не о том, любит ли Деймон Рейниру. Вероятно, в этом после того разговора сомневаться стало труднее.
И не о том, любит ли Рейнира Деймона. Здесь, думаю, сомнений уже почти не оставалось.
Думать приходилось о другом: можно ли превратить скандал в брак, не позволив скандалу стать основанием власти. Можно ли доверить дочь человеку, который только что подверг ее опасности, пусть даже ради нее самой. Можно ли наказать Деймона и не ранить Рейниру. Можно ли отстранить Отто и не признать тем самым, что десница слишком долго видел больше, чем ему было положено.
Ни один из этих вопросов не имел чистого ответа.
Деймон вышел из Малой башни, не получив ни согласия, ни отказа.
***
Следующие дни в Красном Замке позднее назовут днями безвестности. Название, как часто бывает у позднейших историков, несколько красивее самих событий. В действительности речь шла не о таинственном промежутке между двумя великими решениями, а о нескольких днях, в которые наследница Железного трона была оставлена в мучительном незнании. Рейнира провела их одна. Формально она не была пленницей. Это важно для любителей точности и совершенно бесполезно для понимания ее положения. Ей приносили еду. Ей дозволяли писать. С ней оставили служанок. Но двери ее покоев находились под присмотром стражи, а те, кто мог бы объяснить происходящее, либо молчали, либо не допускались к ней. Подобное состояние редко требует цепей. Она не знала, выслан ли Деймон из столицы. Не знала, говорил ли он с королем. Не знала, верит ли отец ей, слухам или Отто. Не знала даже, что именно сейчас решается за закрытыми дверями: ее брак, честь, свобода или вся дальнейшая жизнь. Позднее королева Рейнира редко вспоминала эти дни. А если и вспоминала, то без подробностей. Один поздний источник приводит фразу, будто бы сказанную ею много лет спустя одной из приближенных. Подлинность ее оспаривается, но я все же приведу этот отрывок: слишком уж точно он передает суть случившегося. Из воспоминаний леди Джейн Дарри, придворной дамы Рейниры «Много лет спустя Ее Величество сказала мне, что самым страшным тогда было не то, что о ней говорили. Самым страшным было не знать, кто из них говорит за нее». Если эта фраза подлинна, она объясняет многое. Ибо в те дни Рейнира впервые узнала, каково это — быть наследницей, чью судьбу обсуждают мужчины за закрытыми дверями, каждый из которых уверен, что действует ради ее же блага. Отец. Дядя. Десница. Советники. Все говорили о ее чести, ее будущем, ее браке, ее безопасности. Но сама Рейнира, судя по всему, была временно удалена из разговора о собственной жизни. В этом и заключалась настоящая обида тех дней. Не только слухи. Не только дом удовольствий. Не только опасность брака, который теперь мог показаться вынужденным. А то, что наследницу, воспитанную однажды править королевством, в самый важный миг вновь превратили в предмет решения. Читатель, быть может, заметит здесь противоречие. Всего несколькими страницами ранее я говорил, что ночная прогулка сделала Рейниру менее удобной. Теперь же она кажется лишенной голоса. Но одно не отменяет другого. Напротив, именно такие противоречия и создают будущих правителей. Человек может понять собственную силу именно тогда, когда ее у него пытаются отнять.***
Визерис тем временем молчал. Он не созывал большой совет. Не объявлял решения. Не принимал просителей. В расходных книгах Красного Замка сохранилась странная мелочь: в эти дни в королевские покои дважды заказывали дополнительное вино и один раз — новые свечи для Малой башни. Больше ничего. Три бочки вина в летописи значили бы слишком много. Две бутылки и пучок свечей — почти ничего. Именно поэтому я им верю. Король, по-видимому, не спал достаточно, пил больше обычного и принимал решение, от которого зависела не только судьба дочери. Зависело будущее дома Таргариенов. А за дверями ждали те, кто уже понял: после ночи у Рыбной площади прежний порядок больше не вернется.
